Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 7)

Я невольно спрашивал себя — согласился бы отправиться к туркам, если б имел выбор? Наверное, не согласился бы. А Юдифь отправилась к врагам сама! Она представлялась мне смелее меня, и всё же мы с ней оказались в схожем положении — во вражеском стане. И ей было примерно столько же лет, сколько исполнилось мне, когда я сошёлся с Мехмедом.

Я не знал, что султан захочет делить со мной ложе, а Юдифь знала, что мужчин влечёт к ней, но сознательно пошла и предложила себя начальнику вражеского войска — Олоферну. Так она смогла подобраться к этому предводителю врагов совсем близко. Он проводил с ней ночи в своём шатре, а когда на четвёртую ночь напился допьяна и крепко заснул, Юдифь отрезала Олоферну голову.

"А если я — новая Юдифь?" — думалось мне. Я видел, что сон Мехмеда крепок, и что неподалёку в свете догорающих светильников поблёскивает нож для фруктов. Я мог бы взять нож и полоснуть султану по горлу, а затем последовать примеру Юдифи.

Конечно, мне не удалось бы вернуться домой живым, как удалось той праведнице. Она завернула голову убитого в полог, сдёрнутый с кровати, и вынесла свой трофей из воинского лагеря, ведь ей позволялось выходить, чтобы совершать ритуальные омовения в ближайшем источнике. Когда утром она выходила со свёртком подмышкой, все думали, что она как всегда идёт к источнику, и что с ней вещи, необходимые для омовения.

А вот я после убийства султана прожил бы недолго. Меня предали бы ужасной казни, но всё равно благодаря моему поступку весь христианский мир оказался бы спасён! Я знал, что Мехмед в то время готовился к осаде города Константинополиса и лелеял мечты завоевать Европу. Если бы я убил Мехмеда, его держава разрушилась бы, потому что его сыновья были ещё младенцами и не могли править.

"Если я сейчас убью султана и спасу весь христианский мир, меня объявят святым, — думал я. — Непременно объявят".

Затем я подумал, что если стану святым, у меня наверняка появится житие, то есть рассказ о моей жизни. "И что же в этом житии напишут? — рассуждал я. — Неужели, получится рассказ о том, как я, отнюдь не женщина, соблазнил Мехмеда ради спасения всего христианского мира?"

Мне стало смешно. И я громко засмеялся. Очень громко. И в эту минуту понял, как далёк от Бога. Я смеялся над своей несуразной судьбой, смеялся, потому что устал плакать.

Я смеялся так долго, что Мехмед проснулся и спросил, что же меня насмешило. Пришлось соврать — сказать, что мне приснился сон, где все считали меня женщиной, несмотря на признаки мужского начала. А смешно мне стало оттого, что я оказался отправлен жить в гарем.

— Нет, мой мальчик, в моём гареме тебе делать нечего, — улыбнулся Мехмед и снова заснул.

* * *

Весь следующий год прошёл как в дурмане, потому что Мехмед во время наших встреч всегда угощал меня вином. Я старался меньше пить, ведь от вина опухает лицо, и под глазами залегают тени. Я не хотел становиться некрасивым. Это погубило бы меня. И всё же пить приходилось. Понемногу, но не менее двух раз на неделе.

Мехмед говорил, что вино, слегка подогретое и сдобренное пряностями, хорошо согревает в холодные дни. Сказал он так и в один из дней ранней весны, когда мы беседовали в зимних покоях султана.

Я сидел на ковре. Мехмед полулежал на софе, а между нами стоял маленький столик, на котором разместились чаши-пиалы и кувшин.

— Выпей, — сказал султан, протягивая мне чашу, а затем задумчиво посмотрел в окно на сад, где сквозь жухлую прошлогоднюю траву пробивались молодые зелёные стебли, а на деревьях распускались почки.

Я тоже посмотрел туда и увидел дерево, на которое взобрался когда-то, спасаясь от султана.

Мехмед проследил за моим взглядом:

— Скоро будет год с того дня.

Я искренне удивился:

— Год? Так мало времени? А мне казалось, что прошла уже целая жизнь, и что я знал тебя всегда, повелитель.

— Счастливые дни летят незаметно, — улыбнулся Мехмед.

Я тоже заставил себя улыбнуться и, чтобы султан поверил моей улыбке, лукаво взглянул на него.

— Скажи мне, мой мальчик, как сильно ты меня любишь, — повелел султан.

Разумеется, мне следовало произнести:

— Я люблю тебя больше всего на свете, повелитель. Я люблю тебя больше жизни. Больше, чем любил отца. Больше, чем любил мать, которую не знал. Больше, чем любил брата... — тут я вспомнил о давнем разговоре, когда султан оказался не очень доволен, поэтому мне пришлось поспешно добавить. — Я люблю тебя больше, чем кого бы то ни было. Я знаю, что если окажусь способен когда-нибудь полюбить женщину, то всё равно не смогу любить её так сильно, как тебя.

При этом мне опять вспомнились невольницы на рынке, но такое воспоминание следовало спрятать подальше. Пусть никто меня прямо не предупреждал, но я знал, что теперь, если увижу, как на рыночной площади продают рабынь, то лучше сделать вид, что это зрелище мне безразлично. А иначе султан мог узнать, как я их разглядывал, и он бы наверняка оказался недоволен.

Лишним доказательством того, что мне следовало скрывать мысли о женщинах, было умиление, которым вдруг преисполнился Мехмед, услышав мои признания о том, что он мне дороже всякой женщины.

— Ах, мой мальчик, — нежно произнёс султан и даже хотел слезть с софы, чтобы обнять меня, но передумал. Мехмед просто протянул ко мне руку, и я вместе с пиалой пересел так, чтобы он мог без труда дотянуться до моей головы, потрепать меня по макушке, как собаку, и поцеловать в затылок.

— За этот год ты многое понял, — сказал султан, перебирая пальцами мои локоны и ласково на меня глядя. — Ты собственным умом постиг то, о чём мне не раз говорил мой бывший наставник.

— А что он говорил, повелитель? Что любит женщин не так, как тебя?

— Он выражал это более сложно, — пояснил султан. — Он говорил, что взаимная любовь двух мужских начал обычно сильнее, чем любовь мужчины и женщины. Два мужских начала, сойдясь, поддерживают любовь друг друга, а женщине труднее поддержать чувство в мужчине. Она сама нуждается в поддержке как существо слабое. Вот поэтому ты правильно говоришь, что не сможешь любить женщину, как меня. Женщина не сможет поддержать в тебе любовь так, как смогу это делать я.

"Люби меня, а иначе голова с плеч, — мысленно передразнил я султана. — Да уж, Мехмед умеет заставить себя любить. И поддерживать такую любовь умеет новыми угрозами, пусть и не высказанными".

Конечно, ничего этого я вслух не произнёс. Лишь преданно взглянул на султана, а тот продолжал философствовать:

— Увы, женщины — слабые существа, поэтому их любовь слишком часто бывает слабой, приземлённой. Они заботятся лишь о том, как устроить быт. Дом, дети, пища, одежда... Но разве это истинная любовь? Это суета. Потому древние греки и говорили, что мужское начало больше способно к возвышенным чувствам, чем женское. И не раз было замечено, что даже женщина, когда любит возвышенно, проявляет мужские качества — смелость перед лицом опасности, стойкость перед ударами судьбы, готовность умереть ради любви. Но мужские качества больше присущи мужчинам. Поэтому даже мальчик любит мужчину не так, как обычная женщина, а крепче.

— Повелитель, — я изобразил восторг, — ты не раз говорил мне, что со мной не сравнится ни одна женщина из твоего гарема, и теперь мне понятно, почему так.

Мои слова Мехмеду опять понравились:

— Да, мой мальчик. Я люблю тебя сильнее, чем самую страстную из них. И я рад, что ты, наконец, смог полюбить меня так же. А что до остальных твоих слов... — Мехмед оставил игру с локонами, взял со столика свою чашу с вином и пригубил напиток, — мне, конечно, приятно слышать, что ты любишь меня больше, чем отца и мать, но всё же не смешивай эту любовь с любовью ко мне. Сыновнюю любовь оставь своим родителям. Молись, чтобы они покоились с миром.