Светлана Лыжина – Любимый ученик Мехмед (СИ) (страница 63)

— Ах, ну почему я не видел этого раньше!

Рисунки были совсем простыми, а фигуры изображённых там людей — плоскими, но в то же время эти фигуры выглядели очень живыми, потому что позы, да и выражения лиц казались очень естественными.

Вот некий обнажённый юноша наклонился вперёд и руками опирается о табурет. Позади юноши находится атлетически сложённый бородатый мужчина, который также обнажён. Мужчина, чуть согнувшись и положив руки юноше на плечи, совершает с ним соитие. Самым занятным в этом рисунке оказалось выражение лица мужчины, который, судя по всему, сосредоточенно смотрел на собственное мужское достоинство — на то, как оно входит и выходит.

Мехмед улыбнулся, а Учитель пояснил:

— Наверное, здесь изображён знаменитый Геракл, а юноша — его ученик Иолай. Геракл обучал его воинскому делу. Судя по всему, художник не очень одобрял такого рода обучение, поэтому сделал рисунок забавным. Мне нравится то, что получилось, хоть я бы поспорил с художником.

На новом рисунке Мехмед увидел другого обнажённого юношу, который лежал на ложе. Держась руками за края ложа, юноша закинул ноги на плечи некоему пожилому мужчине, готовому навалиться на своего возлюбленного. Мужчина оказался совсем не похож на Геракла, пусть и был так же бородат — лоб и макушка мужчины полностью облысели, а телосложение никто бы не назвал атлетическим.

— Надо же! — снова улыбнулся Мехмед. — Это Сократ с кем-то из своих учеников?

— Похоже, что да, — отозвался Учитель. — Обычно Сократа изображают именно с такой лысиной.

Юный султан снова посмотрел на рисунок, но теперь обратил внимание, что Сократ и ученик смотрят друг на друга широко раскрытыми глазами. Когда человек хочет шутливо изобразить восхищение, то делает такой взгляд, но двое нарисованных влюблённых были искренни, поэтому сценка казалась забавной, но в то же время трогательной.

— Учитель, — вздохнув, сказал юный султан, — я бы купил у Твоего друга всю коллекцию этих ваз. Но ведь он не продаст её ни за какие деньги? Да?

— Да, мой мальчик, — ответил Наставник. — Знал бы ты, как он дорожит ею! Даже прикасаться не разрешает, а только смотреть. Я еле уговорил своего друга позволить мне сделать зарисовки, а когда я их делал, подле меня неотлучно сидел один из его слуг и следил за мной так же внимательно, как сторожевой пёс.

Мехмед слушал, но думал уже про другое:

— Ах, зачем я сегодня на рассвете так наелся! Я бы попробовал все позы, которые мы сейчас видели! — он соскочил с постели и в нерешительности остановился. — Может, мне пойти и попросить у лекаря средство, чтобы ускорить пищеварение?

— Нет, не мучай своё тело, — строго ответил Учитель. — Я говорил тебе и повторяю, что естественность — основа всего.

— Но что же тогда нам делать? Ждать почти весь день? Учитель, это очень долго! — Мехмед не мог успокоиться. Он, несмотря на возражения, всё равно хотел идти за снадобьем или, по крайней мере, спросить лекаря, что тот порекомендует, но это не понадобилось. Учитель вытащил из вороха рисунков один лист и протянул ученику.

Там были изображены двое юношей, которые, находясь лицом к лицу, обнимались и крепко прижимались друг к другу бёдрами. У одного из юношей на спине виднелись огромные оперённые крылья и, судя по положению ног, эта пара влюблённых не стояла на земле, а летела.

— Мы можем попробовать так, но лёжа, — сказал Учитель и, оставив лист в руках Мехмеда, задумчиво разглядывавшего изображение, начал собирать с постели другие рисунки, аккуратно складывать их в стопку.

Ученик, наконец, очнулся от задумчивости, сообразил, что нужно помочь, и принялся тоже собирать листы, но рисунок с крылатым юношей в общую стопку не клал до последнего момента, чтобы лишний раз взглянуть.

Вот Учитель, собрав всё, встал с ложа и пошёл к ближайшему столику, желая оставить рисунки там, а Мехмед вдруг бросился следом, обогнал Наставника и заслонил ему дорогу, встав лицом к лицу.

Юный султан, улыбнувшись, обнял Учителя так, как крылатый юноша обнимал своего избранника, а затем на несколько мгновений приподнял над полом:

— Ты почувствовал полёт?

— Опять проказишь? — это было произнесено без укоризны, а затем Учитель шутливо ударил ученика по плечу пачкой рисунков. — Да, полёт я почувствовал, но не надорви поясницу. Она тебе понадобится.

Наставник добрался, наконец, до столика и теперь неспешно возвращался к постели, а Мехмед всё кружил подле, не находя себе места:

— Я чувствую такую лёгкость! Будто окрылён! Мне кажется, что если я не дам выход этому чувству, то воспарю под облака.

Наставник вдруг сам поймал его в объятия:

— Ах, мой мальчик, как я завидую тебе! Когда-то много лет назад я сам мог парить, но теперь мне это недоступно. Я стал рассудителен.

Мехмед не вполне верил в эти слова, потому что Учитель проявлял слишком много чувств, и это мешало Ему выглядеть рассудительным в глазах ученика. Этот Человек, казалось, стремился наверстать годы, проведённые в воздержании, а может, хотел насладиться счастьем, пока оно не закончилось. Впрочем, Мехмед тут же отмёл второе предположение. «Что теперь может разлучить меня с Учителем? — думал он. — Ничто нас не разлучит!»

Солнце, по-прежнему не дававшее облакам сгуститься, казалось хорошим предзнаменованием. Серая мгла отступила. Впереди — безоблачное счастье!

Меж тем наступил день, а золотые пятна от лучей, проникавших в комнату, теперь благодаря изменению положения светила, оказались не на полу, а на ложе. Свет бил в глаза, не давая заснуть после продолжительных и утомительных утех, но это казалось к лучшему.

Мехмед повернулся на бок и принялся перебирать спутанные учительские кудри. Учитель, лёжа на спине, смежил веки, а солнечные зайчики прятались в Его волосах, разметавшихся по подушке, и делали цвет прядей почти золотым.

— Ты так и не ответил, — задумчиво произнёс юный султан, — был ли у Тебя кто-то в Афинах помимо друзей. Ты сказал, что лишь одиннадцать мужчин и юношей в разное время делили с тобой ложе. В Константинополисе я насчитал четверых. В Афинах было пять. Итого девять. Кто десятый?

Учитель вздохнул:

— Десятым стал один из моих афинских учеников. В то время он был чуть постарше тебя нынешнего. Его отец — высокопоставленный человек, который, наверное, и сейчас имеет влияние в городе.

Мехмеду это сразу напомнило кое-что, давний рассказ: «Алкивиад был воспитанником, почти приёмным сыном Перикла, которого с некоторыми оговорками можно назвать правителем Афин».

— Опять повторяется история Алкивиада и Сократа, — заметил юный султан и с некоторым неудовольствием добавил: — Тебе нравится эта история, Учитель.

— В тот раз история пошла совсем по другому пути, мой мальчик, — вздохнув, ответил Наставник. — Всё было по-другому, потому что у моего ученика был не тот характер, что у Алкивиада. Алкивиад являлся честолюбцем, а тот мой ученик оказался полностью лишён этого чувства. Он был из тех людей, которым для себя ничего не нужно. Совсем ничего. Это плохо, потому что со стороны такие люди производят впечатление лентяев. Только любовь пробуждает их от лени, но как только любовь проходит, они без сожаления забрасывают всё, чем занимались. Вот таким оказался мой ученик, а меня нанял отец этого юноши, надеясь, что я уговорю лентяя учиться.

— Ученик полюбил Тебя? — спросил Мехмед.

— Поначалу мне казалось, что на любовь он не способен, — задумчиво глядя в потолок, продолжал рассказывать Учитель. — Мне казалось, что сердце моего нового ученика так же лениво, как разум. Затем я с удивлением обнаружил, что у этого юноши есть особая склонность, но и это открытие мне не помогло. Мой ученик был совершенно уверен, что я не стану делить с ним ложе, поэтому смотрел на меня почти равнодушно. Он даже не хотел попробовать завоевать моё сердце, то есть преуспевать в науках, поэтому я заранее смирился с мыслью, что мне, вероятнее всего, придётся сказать отцу этого юноши, что я не в силах совладать с такой безмерной ленью.

— А как же случилось, что этот юноша всё же Тебя полюбил?

— Я сделал то, что назвали бы неэтичным, — снова вздохнув, произнёс Наставник. — Я соблазнил своего ученика. Мы разделили ложе, и когда он осознал, что невозможное возможно, то будто очнулся ото сна. Этот юноша начал старательно учиться, но не для того, чтобы завоевать меня, а для того, чтобы удержать. Это продолжалось почти год, и я мог бы сказать, что победил, но временами мне начинало казаться, что я проиграл. Мой ученик учился, а я расплачивался с ним своим телом. В таком положении вещей было мало красивого, несмотря на то, что мой ученик начал делать заметные успехи в науках. На школьном состязании риторов он стал одним из лучших — третьим. Он начал хорошо разбираться в предметах, в которые раньше не хотел вникнуть из-за лени, а теперь я постоянно спрашивал его о них, и он невольно разобрался, чтобы нам было, о чём беседовать в перерывах между утехами. Наверное, я должен был радоваться, но радовался чем дальше, тем меньше. Хотелось порвать со всем этим. К счастью, в это время мне пришло письмо от отца — он очень просил меня приехать домой. Я отправился в путь. Так мы с учеником расстались. Перед отъездом я сказал: «Не жди меня. Живи дальше». Ученик опечалился, но я был доволен, потому что видел, что год не прошёл даром. Мой подопечный стал образованным человеком. Пусть даже он учился не ради себя и не ценил научных знаний, которые получил.