Светлана Лыжина – Любимый ученик Мехмед (СИ) (страница 25)

— А разве учитель не должен тоже доказывать, что любит ученика? Как ученик может понять, что учитель не притворяется?

Мехмед удивился сам себе: «Почему я не додумался спросить этого раньше!? Почему я один должен стараться? Пусть Он постарается тоже!»

— Притворяется? А зачем? — Учитель как будто не понимал намёка и по-прежнему сохранял спокойствие, но принц почувствовал, что нашёл слабое место, на которое можно надавить. Теперь Мехмед не просил любви, а требовал доказательств, что она есть!

— Мало ли, зачем, — с вызовом произнёс он. — К примеру, если этого учителя нанял отец ученика, то учитель может притворяться из-за денег. Притворяться, чтобы задобрить ученика, и чтобы ученик лучше учился.

Принц полагал, что заставит Учителя призадуматься, но Наставник лишь улыбнулся и заговорил по-гречески, то есть на языке правды, которая идёт от самого сердца:

— Да, притворство из-за денег вполне возможно. Но тогда учитель будет давать ученику лишь те знания, за которые получает плату, а если ученик станет просить больше, учитель откажет, ссылаясь на разные обстоятельства. То есть, если учитель не отказывает в знаниях, то доказывает свою любовь. Или этого мало?

Мехмед насупился, а Учитель будто не замечал его досаду и злость, говорил мягко, причём всё так же по-гречески, показывая свою искренность:

— Этого мало?

«Да! Мало!» — хотел выпалить принц, но сдержался, вдруг вспомнив о несдержанном Алкивиаде, и сам начал успокаивать себя: «Если б Учитель меня не любил, то не раскрыл бы свою тайну. Вместо этого были бы уроки греческого — уроки, за которые обещана плата. Учителю за то, что он даёт мне тайные знания, не заплатят. Его лишат головы, если узнают, но Учитель всё равно не отказывает мне».

— Так что же? Этого доказательства мало? — не отставал Учитель, но в то же время давал понять, что ни объятиями, ни поцелуями ничего доказывать не собирается. Если ученик потребует новых доказательств любви, они окажутся такими же, как первое, логическими.

— Этого достаточно, — со вздохом произнёс Мехмед по-гречески и уже почти смирился, что логику Учителя не победить, но тут снова вспомнил прочитанный вчера отрывок — слова Алкивиада о том, что у Сократа были другие ученики.

А ведь Учитель тоже упоминал о своих «возлюбленных», то есть о прежних учениках! Конечно, сейчас у Учителя не было никого кроме Мехмеда и не могло появиться. Но если бы Учителю позволили, он завёл бы себе других?

В стихах о любви между мужчиной и юношей — в стихах, вызывавших у Мехмеда столько восхищения! — у мужчины всегда был только один возлюбленный. Только один! И никто другой даже не упоминался. Юноши не состязались меж собой за любовь мужчины, будто наложницы в гареме. Нет! Мужчина любил только одного, других не замечал, и тем горше показалась мысль, что Учитель может поступать иначе. А если Учитель может так поступать, то любит ли?

— А такое возможно, что у учителя не один ученик, а сразу несколько? — по-турецки спросил принц.

— Да, — последовал спокойный ответ по-гречески.

Очевидно, Учитель пока не понял, как новый вопрос связан с предыдущими. Со стороны могло показаться, что Мехмед просто не в настроении и спрашивает первое, приходящее в голову, лишь бы потянуть время и не заниматься греческим.

— А учитель может любить их всех стразу? — продолжал по-турецки спрашивать Мехмед.

Кажется, теперь Учитель всё понял, потому что положил Мехмеду руку на плечо, заглянул в глаза, и взгляд лучился теплотой:

— Один ученик всегда особенный, самый любимый, — это опять было сказано по-гречески.

Под этим тёплым взглядом досада принца начала таять, но сомнения остались, и потому Мехмед упрямо продолжал говорить по-турецки, хотя мог бы на языке Учителя:

— А как учитель докажет наиболее любимому ученику, что любит его больше всех?

— Такому ученику достаётся больше всего внимания, — по-гречески ответил Учитель. — Будь у меня другие ученики здесь, стало бы сразу видно, кого я ценю больше.

С этими словами Учитель убрал руку с плеча Мехмеда, но продолжал смотреть ласковым тёплым взглядом, и принц опять еле удержался от того, чтобы не говорить слишком прямо. Трудно стало совладать с собой, но теперь он говорил на турецком языке из-за волнения, а не из упрямства. На греческом слишком трудно казалось подобрать слова:

— А если ученик хочет стать для учителя особенным, что нужно делать?

— Я уже объяснял, — это было произнесено с лёгкой усталостью и уже по-турецки, но всё так же без раздражения.

Казалось, Учитель готов повторить это столько раз, сколько нужно. Хоть тысячу! И вот опять повторил:

— Ученик должен показать учителю, что слышит его, понимает, полностью согласен и хочет неуклонно следовать по указанному пути. Знаешь, как Сократ нашёл себе одного из учеников? Просто подошёл к нему на улице и спросил, как пройти на городской рынок. Будущий ученик указал направление, и тогда Сократ спросил: «А каким путём идти к истине и добродетели?» Будущий ученик растерялся, и тогда Сократ сказал: «Иди за мной, я покажу». Это очень важные слова, потому что ученик всегда должен следовать за учителем по указанному пути. Только так. Никаким другим образом особая близость между учителем и учеником не достигается. Если ученик не согласен с учителем и выбирает другую дорогу, они не станут близки.

— Учитель, Ты говоришь про телесную близость? — спросил Мехмел.

— Нет, — Учитель покачал головой, — я говорю про духовную, но и телесная близость между учителем и учеником не возникает, если нет близости душ. Я не просто так дал тебе прочитать рассказ Алкивиада о Сократе. Там есть ответы на все твои вопросы. Ты ведь помнишь, как Алкивиад думал о своём учителе? Алкивиад надеялся, что с помощью своей внешней красоты сможет обрести власть над Сократом, крутить им и вертеть, как хочет. Но разве такой человек как Сократ мог попасться в подобные сети?

Сети, верёвки… Получалось, что Учитель избегал прямо говорить о любви не только потому, что прямота опасна — он не хотел подпасть под власть своего ученика, и оттого вёл себя как котёнок, который охотно следует за тобой из комнаты в комнату, но сопротивляется, если начинаешь водить его за собой на верёвке. Значит, Учитель тоже чувствовал нить, связавшую Его с учеником, но не желал, чтобы ученик тянул за неё. Поэтому Учитель не допускал, чтобы она окрепла.

Ещё недавно Мехмед недоумевал, почему нельзя просто любить друг друга. Почему, когда двое вместе, им нужно ещё к чему-то стремиться? Зачем ученику изучать науки, набираться ума, когда он может просто дарить свою любовь учителю? Почему учитель не может просто принять её?

Прямых ответов по-прежнему не было, но ведь Учитель сказал: «Ты должен поверить мне, не усомниться ни в одном слове», — и теперь Мехмед подумал: «Я действительно должен верить». Принц вдруг понял, что иного выбора нет — или веришь и делаешь то, что тебе говорят, или всё закончится ничем. Пусть всё происходит не так, как ты ожидаешь, но с этим придётся смириться. Иначе не случится совсем ничего. Совсем. А это худший исход из всех возможных!

Получалось, что Алкивиад так и не понял этого. И не поверил Сократу, так что всё делал по-своему. Сократ хотел, чтобы Алкивиад следовал за ним вперёд, а Алкивиад стремился оставаться на месте. Он был упрям! Да, это было то самое упрямство, про которое говорил Мехмеду его Учитель ещё давно, когда только уговаривал изучать греческий.

Досада принца исчезла без следа. Снова захотелось идти вперёд, к поставленной цели — заслужить поцелуй и всё остальное. Принц глубоко вздохнул… и несмотря ни на что решился говорить прямо! Он подался вперёд, даже чуть приподнялся с ковра и произнёс по-гречески, лишь краем сознания отмечая, что говорит с ошибками:

— Учитель, я люблю Тебя. И не могу молчать об этом. Ты сомневаешься, что моя любовь настоящая? Но со временем Ты поверишь. А я не стану пытаться соблазнить Тебя так, как Алкивиад пытался это сделать с Сократом. Я покорю Тебя по-другому. Ты увидишь, что я действительно способный ученик, который хорошо усваивает книжную мудрость, а не только воинское дело. И тогда, возможно…

Мехмед не договорил, испугавшись собственной смелости, но Учитель, могший рассердиться на эту прямоту, не рассердился, а рассеянно улыбнулся и сказал:

— Посмотрим.

Тогда Мехмед снова осмелел и по-гречески, пусть и с ошибками, продолжал:

— Я не как Алкивиад. Я всё понял. Алкивиад не делал то, что Сократ ему советовал. Алкивиад любил делать по-своему и не видел, что из-за этого отдаляется от Сократа. А ещё этот ученик думал, что может наградить Сократа только… телесным удовольствием, но ведь Сократ хотел другой награды — хотел, чтобы ученик преуспел в науках. Вот, что стало бы счастьем для Сократа! И если бы Алкивиад дал ему почувствовать такое счастье, то, возможно, Сократ сам наградил бы Алкивиада так, как Алкивиад хотел. Да? Учитель, ведь Ты ждёшь от меня того, чего ждал бы Сократ? Ждёшь потому, что любишь?

И снова Учитель не рассердился на эти прямые вопросы. Лицо Учителя оставалось задумчивым, рассеянная улыбка сохранялась, но во взгляде появилось нечто новое. Учитель смотрел на ученика не просто одобрительно, а восхищённо!

Мехмеду даже показалось, что всё сон. Никто никогда не смотрел на принца так, и не говорил взглядом: «Ты самый прекрасный на свете». Это ощущалось странно, но настолько приятно, что подобный взгляд невозможно было выдержать долго.