Светлана Лыжина – Любимый ученик Мехмед (СИ) (страница 11)

Вот почему, ещё только войдя в класс и видя, что ученик сидит спиной к дверям, молодой грек очень огорчился. «Дело плохо», — сказал он себе, а затем служитель закрыл двери класса, принц услышал этот звук, обернулся к учителю, и Андреас впервые за то время, что занимался обучением наследника престола, увидел в глазах у своего ученика слёзы.

Молодой грек мысленно приготовился услышать о себе столько оскорбительных слов, сколько не слышал за всю жизнь, но Мехмед ничего такого не сказал. Четырнадцатилетний принц вскочил, подбежал к учителю, обнял его так крепко, что Андреасу стало трудно дышать, и уткнулся лицом ему в грудь.

— Учитель… учитель… — повторял ученик, захлёбываясь рыданиями.

Тюрбан с его головы свалился, и оказалось, что у турецкого принца под тюрбаном прячется пушистая тёмно-рыжая шапка, но это была не шапка, а собственные волосы Мехмеда, которые, наверное, могли бы завиваться колечками, если б были острижены не так коротко.

Помня, что спину мальчика трогать нельзя — слишком больно — Андреас пальцами правой руки зарылся ему в волосы, а левую положил Мехмеду на шею:

— Прости меня, мой ученик. Как видно, я дал тебе плохой совет. Прости меня, — с искренним состраданием проговорил учитель и не знал, что ещё добавить. Андреас готовился признать, что совершил педагогическую ошибку. Не следовало так рисковать. Не следовало пытаться исправить успеваемость своего ученика сразу по всем предметам, а не только по греческому языку. Не следовало торопить события. Возможно, имело смысл самому поговорить с муллой? Правда, Андреас даже сейчас не представлял, как смог бы убедить этого жестокого человека отложить палку хоть на время.

— Прости меня, мой ученик. От моего совета стало только хуже, да? — проговорил учитель, но Мехмед, шмыгнув носом, вдруг сказал:

— Учитель, тут не твоя вина.

— Что? — Андреас не ожидал, что этот четырнадцатилетний мальчик окажется таким взрослым, то есть способным взять на себя ответственность за собственный поступок, даже совершённый по чьему-то совету. Лишь взрослые люди считают себя полностью ответственными за свою судьбу, да и то не все. Некоторые в этом смысле остаются вечными детьми, до самой старости обвиняя в своих бедах кого угодно, только не себя.

— Ты не виноват, учитель, — повторил Мехмед и, взглянув на Андреаса, в очередной раз заставил грека восхититься: «До чего же красивы эти глаза».

— Тебя били, мой ученик? Сколько раз ударили?

— Шесть, учитель, но я сам виноват. Нельзя исправить все ошибки за один урок. Помнишь, ты говорил так? Я согласен. Нельзя.

— И в чём же состояли твои ошибки с муллой? Расскажи мне, — попросил Андреас, мягко отстраняя мальчика от себя и призывая сесть.

Мехмед послушно отстранился, сел и начал утирать остатки слёз рукавом кафтана, на этот раз синего. Наибольшая часть слёз уже успела впитаться в учительский кафтан — как всегда светлый и маркий — но к концу урока эти мокрые пятна обещали высохнуть.

Затем Андреасу пришлось подождать, пока принц вернёт на место свой тюрбан — заново намотает на голову — и только после этого следовало задать повторный вопрос:

— Расскажи мне, мой ученик, в чём, по твоему мнению, состояли твои ошибки. Пусть я не знаю арабского языка, но всё равно попробую понять.

— Дело не в арабском, учитель, — ответил Мехмед. — Я начал совершать ошибки раньше, чем начал учить арабский.

— О чём ты говоришь?

— Я с самого начала был не очень послушным… — принц помялся, — то есть совсем не послушным сыном. Я грубил и дерзил своему отцу. И всем вокруг тоже дерзил. И все привыкли, что я такой. Поэтому теперь, даже когда я не такой, то есть если я просто не согласен и говорю об этом без дерзостей, на меня продолжают сердиться, потому что привыкли так делать за много лет. Поэтому мулла не перестанет сердиться, если я что-то выучу хорошо.

— А ты выучил?

— Да. Я выучил большую длинную суру. Хорошо выучил. Почти всю ночь учил и выучил. Но я сказал мулле, что учил не ради его похвалы, а ради овладения знанием, а он решил, что это дерзость, и рассердился. А если я снова что-то выучу хорошо, он всё равно сердиться не перестанет, потому что увидит, что я опять учил не ради него. Коня, который скачет во всю прыть, нельзя сразу остановить. Вот и с муллой так, и со всеми остальными будет так, даже если я начну учить. Все продолжат сердиться, потому что привыкли считать меня дерзким.

— Я не сержусь, мой ученик. Помни об этом. Я не сержусь, — сказал Андреас и, протянув руку, потрепал мальчика по плечу. — Я нахожу прекрасным, что ты пытаешься исправить свои ошибки, даже очень старые.

Следующая минута прошла в молчании. Каждый думал о своём. Вернее, ученик думал о чём-то, а учитель пытался угадать его мысли: «Я дал ему необдуманный совет, а этот мальчик по-прежнему доверяет мне. Почему?»

Меж тем Мехмед глубоко вздохнул и произнёс:

— Учитель, можно, мы сегодня не будем заниматься греческим? Я устал. Очень устал.

— Тогда давай просто поговорим, — предложил преподаватель.

— О чём? — спросил принц.

— О чём угодно, но на греческом языке.

— Учитель, я же не говорю, — грустно произнёс Мехмед. — Мне не хватает слов.

— А ты скажи что-нибудь простое, — ободрял учитель. — Можешь даже вставлять в свою речь турецкие слова, если не знаешь подходящего греческого слова. Просто попробуй поговорить. Вырази свою мысль. Любую.

Принц задумался и думал довольно долго, а учитель терпеливо ждал, но вот, наконец, Мехмед, слегка запинаясь, произнёс по-гречески:

— Я некрасивый, да?

— Почему ты думаешь, что ты некрасивый? — тоже на греческом спросил учитель.

— Я некрасивый, — повторил принц, но теперь уже утвердительно. — Я смотрю в зеркало и вижу, что некрасивый.

— Ты думаешь о том, понравишься ли девушке? — спросил Андреас.

— Да, я об этом думаю, — ответил Мехмед.

— Ты красивый, — улыбнулся учитель, — потому что понравиться ты можешь.

— Но чем я могу понравиться? — с некоторым удивлением спросил ученик.

— У тебя очень красивые глаза, — сказал Андреас.

— Да?

— Да.

— А ещё что у меня красивое?

— У тебя красивая осанка. Красивые широкие плечи.

Уверенности, что ученик поймёт ответы, не было, поэтому Андреас не просто произносил слова по-гречески, но и показывал, о чём говорит. Говоря о плечах, он сам распрямился, а затем легонько дотронулся правой рукой до плеча Мехмеда.

— Они сутулые, — грустно возразил принц по-турецки.

— Ты сутулишься не всегда. Когда ты расправляешь их и гордо держишь голову, это красиво.

Теперь Мехмед поверил, и его охватило воодушевление. Он опять перешёл на греческий:

— А ещё что у меня красивое, учитель?

— У тебя чистая белая кожа. Без веснушек. Это красиво, — Андреас не мог прикоснуться к лицу принца, поэтому показал на себе.

— А есть ещё что-то, учитель? — ученик смотрел на молодого грека и восторженно ловил каждое слово. — Есть ещё что-то?

— Да, есть, — отвечал Андреас. — У тебя красивые волосы.

— Они рыжие.

— Это не важно. Они густые и красиво блестят. Жаль, что тебе нельзя отрастить их чуть длиннее.

Учителю захотелось снова зарыться пальцами в эту рыжую шапку, но тогда пришлось бы снять с принца тюрбан, а повода не было. Это казалось возможным сделать разве что в шутку, чтобы получилась эдакая дружеская возня, но такое поведение учителя могло не развеселить мальчика, а озадачить, поэтому Андреас не решился сделать то, о чём думал. Учитель не имел сегодня права на ошибку, и потому воздействовал без риска — словами.

— Наверное, это всё, учитель? — Мехмед немного сник. — Больше ничего красивого нет?

— У тебя красивые уши, — улыбнулся Андреас. — Они не торчат, а плотно прилегают к голове. Это красиво, — он опять показал на себе.

— Учитель…, - Мехмед вдруг весь засиял. — Я понимаю… Я понимаю тебя, как никогда раньше…, - он больше не находил слов и перешёл на турецкий язык, но учитель не прерывал ученика. — Помнишь, ты говорил, что я должен учить греческий, чтобы лучше понять своих подданных?

— Да, помню, — по-гречески ответил Андреас.

— Ты был прав, — произнёс принц тоже по-гречески, а затем опять перешёл на турецкий: — Учитель, когда ты говоришь по-гречески, это слышится мне совсем иначе в сравнении с тем, когда ты говоришь по-турецки. Когда ты говоришь по-турецки, то будто прячешься, а когда по-гречески, твои слова идут от самого сердца. Я чувствую это. И понимаю тебя лучше. Твои чувства передаются мне… Но я не вполне понимаю, что чувствую… Учитель, почему мне так приятно слышать то, что ты говоришь обо мне? Почему я так волнуюсь, когда ты говоришь, что я красивый?

— Я сказал, что ты можешь понравиться девушке, — опять по-гречески ответил Андреас. — Да, тут есть, из-за чего взволноваться.

— Нет, — Мехмед снова говорил по-гречески. — Ты сказал не только про девушку. Ты сказал, что я понравился тебе самому. Тебе самому. Тебе приятно смотреть на меня и прикасаться ко мне. Я слышал это ясно. В твоём голосе это было.

Андреаса словно ударили по голове подушкой. Он вытаращил глаза на ученика и перешёл на турецкий:

— Я такого не говорил!

Мехмед тоже перешёл на турецкий, произнеся очень тихо:

— Это и есть то, что называют «грех народа Лута»?