Светлана Леонтьева – Пьета из Азии (страница 24)
Илона только пожала плечами: странные люди эти артисты! Не понятно, чего хотят? И при чём тут Финляндия?
Арви пламенно посмотрел на Илону, его щёки закраснелись, прямо-таки расцвели румянцем:
— ole hyvä vain. Tämä kaikki on sinulle! — произнёс он по-фински.
И добавил по-русски:
— Божественная!
— Вы, наверно, нас с кем-то спутали! Да, я была в Хельсинки. Но всего три дня. Меня сопровождал друг по фамилии Угольников. Я познакомилась с женщиной Оливой, влюблённой в Арви. Видимо, Арви, это — вы?
— Вы не волнуйтесь! — режиссёр сделал реверанс. — Арви с вами просто побеседует и всё. Ну не съест же он вас! У него к вам дело! Тем более, вы догадались, что он муж Оливы. Правда, он плохо говорит по-русски. Но я помогу, как переводчик! А теперь: угощайтесь! И поторопитесь на второе отделение! После третьего придите с сыном сюда. Буквально на час-два для беседы!
Ёжик доедал уже вторую порцию клубничного мороженного:
— Мам! Ну, что ты в самом деле? Неужели боишься этих людей?
…Угольников дописывал девяностую страницу дневника. Это и вправду помогало вспоминать и приходить в себя. На сотой странице Угольников вспомнил жену и ребёнка. На двести одиннадцатой он вспомнил всего себя. Но тексты летели сквозь него стаей осенних листьев: «Турья сидела в зале с сыном. У мальчика было смешное имя Ёжик. По-фински Ерик. Он был похож на меня! И ему было девять лет. Точно! Это мой сын! Ровно девять лет и девять месяцев тому назад Турья приходила ко мне! Ночью. Она вся светилась. Сияла. И эта женщина в третьем ряду светится и сияет…
У нас будет ночь. Сегодня. Ерика мы уложим спать в гостинице, а сами побредём вдоль канала, взявшись за руки. Её ресницы будут светиться в темноте. Дыханье будут сбивчивым, но тёплым. Когда я овладею ей, она размякнет и положит голову мне на плечо. И я пойму: живая. Сильная. Умная.
Позже, под утро она наденет свою норковую шубку, затем завяжет шарф на шее Ерику, улыбнётся и исчезнет в тумане.
Нет!
НЕТ!
Не уходи…
но она опять уйдёт. И скажет:
— Я замужем. И я не уеду жить в Хельсинки. В вашу пиндосию! Там отбирают детей. Либо делают из них нетрадиционалов. Нет. И всё тут!
— Приезжай, когда вырастет Ежик!
— Не могу.
— Отчего?
— Мне надо будет воспитывать внуков Ёжика…
Странно…
Но я люблю тебя.
Люби! Кто тебе мешает!
Ты! Ты мешаешь! То ты исчезаешь. То вновь появляешься. Но говоришь — не могу остаться. Не могу уехать с тобой. Не могу оставить тебя тут в России.
Отчего? Зачем?
Так сложилось…
Это мозаика. Мы состоим из встреч и разлук. Из жизней и смертей. Из бездн и высот. Из низин и впадин. Иначе не получается сложить пазлы. Ибо там, где убыло, что-то должно прибавиться, там, где удалилось, должно вырасти новое.
Для меня дети — это всё.
А мужчина?
Арви — ты танцор, ты нужен сцене. Тебя ждёт вся Европа, вся Америка. А я из Азии. Я — азиатка…
Милая…Пьета из Азии! Это о тебе написано сотни картин. И люди приходят полюбоваться ими. То есть тобой! Скорбная Пьетой.
Поющей Пьетой.
Верной Пьетой.
Танцующей и молящейся…
Ты создана для людей. И твоя кожа фарфоровая. Молочная. Как китайский бидончик — ты в одном экземпляре. Но ты можешь приходить к людям. Становиться женщиной…
И лишь однажды. Ещё раз, ибо Арви очень возжелал этого — Пьета снизошла к нему.
— Турья моя…
Он танцевал — и она явилась. Предстала. Как всегда прелестная и обворожительная. Незабываемая и красивая. Она почти не постарела, лишь несколько морщин выступили на её щёчках. Рот был полуоткрыт, а там — все тридцать два белых сочных зубов! Язык влажный, его кончик чуть загнут. Горячие розовые альвеолы и упругое нёбо.
Арви танцевал, кружился.
Затем он обхватил Турью за талию и поцеловал её.
— Ты вернулась?
— Нет. Я приехала всего на три дня.
— Одна? С сыном?
— Сын женился.
— С мужем?
— Муж спился.
— С другом?
— У друга амнезия. Он не скоро оправится.
— Значит, одна?
— Ага!
Арви спрыгнул со сцены. Дряхлеющий, состарившийся, перенёсший операцию на сердце Арви был рад. Он жадно вцепился в губы Турьи. Нежно пританцовывая, вывел её из зала. Публика ликовала: это было похоже на продолжение шоу. На экране загорелись марающие огни. Затем наступила тишина:
— С Новым годом, Финляндия! Пока Арви танцует — ты будешь жить. Но когда он закончит своё смертный танец, ты погрузишься во тьму. Вступишь в НАТО и погибнешь. Только любовью к России ты пока жива. Только русским духом ты ещё свежа. Целомудренна. И поэтому непобедима. Но скоро, очень скоро твои враги начнут тебя разрывать изнутри. Жаждать тебя. Вожделеть во всех позах. И однажды ты проснёшься истерзанная, измученная, тобой воспользуются развращены Европы. Они пресытились женщинами, мужчинами, детьми, стариками, младенцами. И сейчас они хотят тебя! Они хотят твоего Деда Мороза, то есть Санта Клауса. Снегурочку.
Они хотят твоих коней и оленей.
Хотят твои конфеты и печенья.
Твой мармелад и зефир.
Твой шоколад.
Твои мощёные площади. Улицы. Окна. Двери.
Пока ты скрываешь в своих недрах Гунько, они будут иметь тебя во все щели. Отверстия, впадины, ямки, рвы, окопы, двери, замочные скважины. Ты даже не понимаешь, кого впустила в себя. Этот Змий никогда из тебя не сможет выйти, он будет иметь тебя вечно. Глупая девка ты, Финляндия! Никакие таблетки не помогут тебе вытравить из себя это чудовище, этого осьминога, даже смертельная доза, которая убьёт тебя, но не убьёт кровососущее животное внутри тебя.
Ты сделала последний смертный шаг. Ты отдалась Змию. Ты повелась на его сладкие сказки. На его песенки.
сэ минасанаёта пуррапита эйму нипоа ниласта
суат манаита-вакаланиста ита ва мина анлоу иваста
силяэй-тата пойку кайнус хайта сильокон танси лэеста лайта
саливили-ипу тупу-тапу тапу-типу хильялэ
Это была песня про овечку, которую съел-таки серый волк, сначала он захотел её, как женщину, затем как царевну, потом, как мужчину, как дитя. А, насытившись, скушал. И всё. Остались лишь рожки и копытца Долли. Глупая Долли. Хоп-хоп.