Светлана Леонтьева – Пьета из Азии (страница 16)
— А я что гулять пошёл? Налево? Или направо? Может прямо? Я по делу ездил! У меня дед Николай нуждается в моей защите! Ты что забыла про этого Гунько? Я тебе рассказывал!
На полуслове связь снова прервалась. Это выглядело, словно Угольников бросил трубку в гневе. Нет, так не пойдёт! Он написал смс-ку и отправил жене: «Катя-прекрасная, мы уже возвращаемся: я и весь автобус экскурсантов. Так только смогу, то позвоню. Думаю, к вечеру буду дома…» И тут Угольников понял: с Илоной облом! Не успеет! Это как в стихе: Пирожков вынужден бежать. Лететь. Спешить, на корабле в Архангельск плыть, становиться Орландо, продавать картины, пить боржом, петь соло, надевать английский фрак. Вот так…
Что же было дальше?
Ничего.
Милая Илона умчит к себе. К сыну Ёжику. Забудет Угольникова. Туманный Хельсинки. Пьету. Художника на остановке перед границей. Забудет Оливу, Арни, Вето, снег, мощёный бульвар, магазины с их тупой распродажей, такси, беготню по улицам, сидение на скамье возле больны…
Он позвонит, она ответит: Нет! И её глаза будут орать: да! Но он их не увидит. Не сможет поцеловать. Не сможет обнять Илону. Она будет стоять одна в поле, как берёза. Будет лить слёзы, которые будут превращаться в сосульки…
— Возьми мой номер телефона…запиши его! — Угольников достал авторучку.
— Хорошо! — кивнула Илона и стала искать клочок бумаги. Ах, нет, это билетик, это чек, по которому я покупала костюм, это проездной, это контрамарка. Вот салфетка бархатная, розовая, с цветочками! Пиши, Алёша Угольников, что хочешь. Всё пиши. Или скажи. Я запомню. У меня память стопроцентная!
— Жена заболела! — опустив глаза, сказал Угольников. — Просит меня поторопиться в ультимативной форме.
От него пахло разлукой.
Илона хорошо знала этот горький, рябиновый запах. Вот есть рядом человек. И вот его нет. Умчался по своим неотложным делам, в свою жизнь. В свой дом, где кухня, телевизор, спальня, работа, тёща, соседи, дача, работа, усталость, заработок, премия, начальник. И дед Николай! Грозный такой: ты отомстил? Ты плюнул в лицо Гунько? Ты съел его ухо? Ты вырвал гортань? Нет? Как нет! Отчего? Ах, в госпиталь лёг этот старикан, ушёл от мести, нашёл способ драпануть? Так же, как через сугробы лез, полз, извивался, пробирался, прятался, сидел в засаде, в подвале валялся, чуть лапы не отморозил, так боялся возмездия. А убивать не боялся, карать не боялся, невинных детей мучать не боялся? Бандеровец хренов!
— Обещаю, клянусь, Илона! Как только ты позвонишь, то я примчусь к тебе в любой конец города! В любое время! — Угольников сжал кулаки. — Но сейчас сегодня никак! Я — человек слова. И дела.
— Алексей, я поняла. Зачем ты так переживаешь? Пусть будет так, как есть. Дружба — это самое лучшее, что может случиться с человеком, ведь мы так сдружились, так провели время хорошо. Помогли этому несчастному Муиловичу, сходили в музей, познакомились с людьми. Я очень рада! — Илона говорила спокойно, но глаза…глаза… казалось, что они волнуются и вздыхают, переживают и трепещут, радуются и печалятся, успокаивают и переживают.
— Я разглядел тебя…сначала, признаюсь, когда увидел, то подумал: отчего такая тяжёлая шуба, шапка норковая надета, к чему это? А сейчас подумал, это так элегантно! И в такой одежде можно хоть на край земли…и мне кажется, у меня жизнь как-то поменялась. Я был до этого разгильдяем, не задумывался о своих земных поступках. Всё сводилось к зарабатыванию денег. К выживанию. Словно земное побороло духовное. И тут вдруг ты — и Пьета. И столько сразу смыслов появилось! А то, что Гунько не удалось достать, так ничего, жизнь она такая — даже при последнем часе найдёт и плюнет сама в подлое нацистское лицо! Верю!
И все вернулись домой.
Все просто вернулись домой.
Так было надо, чтобы все вернулись домой!
Лишь Угольников, словно не вернулся домой.
Пришёл, сел и не вернулся.
И жену уже отправил в больницу.
И с сыном сел уроки делать.
И с тёщей чай попил.
И в парке погулял.
И в магазин сходил.
И на работу вовремя пришёл.
Но домой словно не вернулся.
Не вернулся и всё тут.
И снег пошёл, сказал: иди.
Угольников шёл, пришёл, сел, умылся, побрился, поужинал, выпил вина, лёг в свою кровать.
Но не вернулся.
Телевизор посмотрел, ну там 60 минут, Соловьёв-лайф, чай попил, яблоко съел, свет выключил, уснул, жене передачу отнёс, снова сына в школу отвёл.
Но не вернулся.
Прошла неделя.
Не вернулся.
Прошёл месяц.
Бесполезно!
Жена спрашивает: что с тобой, Угольников? А он слышит. И понимает: не вернулся.
Тёща уговаривает: не заболел ли? Тесть зовёт в шашки поиграть. Сосед приглашает в гараж пива поить, секретарша попой виляет. Нет. Не вернулся.
Колокольчик позвонил, динь-динь, трамвай мимо проехал, чуть не задел капот, нет, не вернулся. Луна закипела на небе. Ситцевая, шёлковая, шерстяная, жёлтая, розовая. Солнце воспарило, звёзды высыпали. Войны начались. И закончились.
Снова секретарша подошла. Улыбнулась. Задом повиляла. Начальник отругал. Собака взвыла. Кот пропал. Сын заплакал. Жена выздоровела.
— Лучше бы ты вообще не болела! И не позвонила мне в неурочный час!
— Я жена — Катя-красавица. Имею право!
Ага…
Скажите, как вернуться? Как снова полюбить эту жизнь? Пиво, собаку, футбол, гараж, шашлыки?
— Сходи к психиатру! — посоветовал сосед.
— Выпей валерьянки! — сказала тёща.
— Махни рюмку коньяка…
— Дёрни бокал шампанского.
И Угольников пошёл с соседом в гараж, там они хорошенько напились. Потеряли ключи. Нашли банку с огурцами. Хорошенько закусили. Утром мутило, и болел живот.
— Напиши отчёт! — сказал начальник. Написал.
— Выпишите премию, — попросила секретарша.
— За что? — спросил Угольников.
— Ну не знаю…
— И я не знаю.
— Где ты пропадал? — возмутилась жена.
— На работе!
— Такое впечатление, что ты не вернулся!
Ага. Не вернулся… А ведь прошло уже полгода.
Ага. Полгода.
Взял книгу прочёл: К пристани «Бухты благополучия» подошёл теплоход «Глеб Бокий», из окон Кримкова был виден пригорок, как раз для такого случая.
Пригорок, пригорок, страна Соловецкая, скажи, расскажи, ты же видел всю правду,
как мальчик четырнадцати лет беседовал, «а был ли тот мальчик» примкнувший к отряду?
Но вы провалили, писатель, задание, приехали в кепке, одевшись, как в праздник.
(Терпеть не могу либеральных заранее, терпеть не могу демократов стоглазых…)
Люблю, если мученик также, как Горький! Люблю, когда пишет он про Короленко,