Светлана Лаврова – Семь дней до сакуры (страница 18)
– Ну и что теперь, всех остальных Брамсов отстреливать, что ли? Я вот Пушкина, – и девочка убежала в другой конец зала и начала что-то горячо втолковывать печальному рыжему парню.
Всеми забытая Инна стояла у входа и оглядывалась. Вон там Ксюха уже схватила что-то похожее на швабру и с воодушевлением размахивала ею перед носом того загадочного Брамса, который ни разу не композитор. Напротив них красиво, как в балете, который «Танец с саблями», сражались два парня. У каждого – по два меча! Мимо неё прошли две девчонки в хакама и коротких кимоно, что-то горячо обсуждая. Все были заняты, одна Инна никому не нужна. Ей стало грустно и немножко страшно.
– Эй ты! Ты новенькая? – раздалось над ухом очень громко.
Это был белобрысый тощий парень, совершенно не похожий на человека, занимающегося боевыми искусствами.
– Ты кто? – допытывался он.
– Я – Инна, – сказала Инна, не представляя, как обозначить свой статус.
– Что ты умеешь делать? – проорал белобрысый. – У нас острая нехватка кадров. Фест перенесли на завтра, а половина народа в разъезде.
– А почему вы так громко кричите? – спросила Инна.
– Зато меня все слышат, – объяснил белобрысый потише. – Ну?
– Что – ну?
– Что ты умеешь? Сражаться на мечах, метать сюрикены, танцевать, петь, ходить на голове, вышивать крестиком, сочинять бессмертные стихи?
– Бессмертные стихи, – кивнула Инна, которая вдруг перестала бояться и стесняться. – Пожалуй, это то, что мне ближе всего. И чем бессмертнее, тем лучше.
Белобрысый одобрительно хрюкнул и сказал:
– Тогда идём в каморку. Тебе срочно придётся сочинить пьесу в стихах.
Инна так и села на гимнастическую скамеечку у стены.
– Чего расселась? Идём-идём, – проорал белобрысый, содрал её со спасительной скамеечки, завёл в какой-то закуток без окна, но с неким подобием табуретки и сказал: – Сказку «Колобок» помнишь?
– Смутно, – призналась Инна. – Как-то давно не перечитывала.
– Плевать, вставишь отсебятину. У нас есть пальчиковые куклы для «Колобка» – дед, баба, колобок, лиса, ещё кто-то. Достались в наследство от детского садика, который тут был раньше. Одни головы из пенопласта и отдельно сшитые пятиугольники-костюмы. Куклы облупленные, но ничего, сойдёт. Если приглядишься, то видно, что это дед, а не Красная Шапочка. И занавеска есть, будет театральный занавес. Я в школе в театральном кружке занимаюсь, – похвастался белобрысый.
– И как тебе? – сказала Инна, не зная, что спросить.
– Ругают, что ору сильно, – хмыкнул белобрысый. – А по-моему, так и надо, чтобы все всё слышали. Ты должна сочинить новую версию «Колобка» – с японским колоритом.
Ну, что-то типа «Жили-были дед да баба где-то около Эдо. Работали самураями. Зарплату получали рисом. Испекла баба рисовый колобок моти». И так далее по сюжету. На стихах не настаиваю, но желательно. Валяй! А мы потом в ролях разыграем, прикольно будет. Вот бумага, ручка – твори!
И исчез из каморки, в которой сразу стало очень тихо. Инна в совершенной панике посмотрела на чистый лист. «Сбежать бы, – тоскливо подумала она. – Но я даже не запомнила, где тут выход из этого бывшего садика».
И обречённо вывела первую строчку: «Жили-были дед да баба». Перечитала.
– Оригинально и новаторски, – фыркнула она. – Ладно, сами напросились. Сейчас я вам такой детский спектакль сотворю – мало не покажется. Кровь рекой и сплошные сеппуку.
И принялась строчить на бумаге, обуреваемая мстительными чувствами.
Через какое-то время (Инна не знала какое) белобрысый заглянул в каморку и проорал сочувственно:
– Тяжко? Может, тебе бутерброд принести? Для облегчения поэтического труда?
– Чего его облегчать, – небрежно сказала Инна и протянула исписанный листок. Белобрысый взял недоверчиво, прочитал первые строки, заржал, выскочил из каморки и заорал на весь зал:
– Мы спасены! С нами гений! Братва, слушайте, что за шедевр эта беловолосая красотка сбацала за пять минут!
И начал громко декламировать: