Светлана Кузнецова – Ольга-чаровница и змиев сын (страница 7)

Чаровница вздрагивала после каждой смерти, постигавшей ее спутников, стискивала челюсти, сжимала посох до побелевших костяшек пальцев и молчала.

— Я знаю, кто ты, — сказал ей Горан, подошел, сорвал с головы шапку.

Страха в пасмурных глазах он так и не увидел.

— И я, — проронила она тихо.

Морок развеялся, и теперь Горан мог разглядеть ее лицо: бледное, осунувшееся, но по-прежнему неиспуганное. Во взгляде горела сосредоточенная настороженность, а больше прочесть не выходило ничего. Вероятно, она действительно чувствовала краткую боль спутников, наступавшую за этим смерть и ждала собственной участи, однако удара так и не последовало.

Горан протянул руку, как равной. Если несколько мгновений назад он еще сомневался, стоит ли, то теперь — нет. Бесконечно долгое мгновение чаровница смотрела на его ладонь, потом прикрыла глаза, и Горан успел подхватить обмякшее тело.

Ему бы задуматься: обычно чаровники на ровном месте в обмороки не падали. Как-то не верилось в настолько тонкую организацию той, кто владела великой мощью. Горану послать бы за лекарем, хотя бы глянуть на амулет, который носил на запястье правой руки. Тот непременно показал бы сильнейшее чаровническое истощение. Тогда Горан точно заподозрил бы неладное. Однако ничего подобного он не сделал, а только удобнее подхватил на руки свою человечку и понес в личные покои.

Горан

Бледнокожая, лишенная проклятого морока. На постели она смотрелась донельзя уместно. Волосы крупными волнами разметались. Губы заалели. Горан являлся существом чаровническим, а потому чаровница, в каком бы состоянии она ни пребывала, чувствовала это. Сердце, казалось, стремилось разломать грудную клетку и выпорхнуть на волю маленькой золотой птичкой.

Горан осторожно погладил ее по виску, проследил остриями ногтей линию подбородка. Втянув ноздрями горьковатый аромат, долго силился понять, что же тот напоминает. Какое-то растение столь же прекрасное, столь и ядовитое? Глупому человеку достаточно было бы раз вдохнуть его аромат, чтобы свалиться без сознания, а затем забыть себя самого и близких. На Горана же пыльца не оказывала столь сильного воздействия, но слегка кружила голову и сбивала с мыслей. Тем не менее, ему нравилось послевкусие. Чаровнице, судя по всему, тоже.

— Специально для меня? — произнес Горан, улыбнувшись. — Не подействует ведь.

И снова он не подумал о ее спутниках. А ведь они должны были надышаться дурманом.

— Жаль. Уверен? — прошептала она одними губами и открыла глаза.

«Лучше ливня из самоцветов, гор злата и пустыни серебра», — вспомнил Горан слова древней песни. Взор ее сиял, словно тысячи яхонтов. Он был человеческим, но вместе с тем и абсолютно иным.

— Назови себя, — потребовал Горан.

— Шира Махео, — произнес довольно низкий, приятный для его слуха голос с едва слышными переливами силы.

Горан еще успел подумать о том, что имя чаровницы созвучно произнесению заклятия, даже попробовал припомнить, какого именно, но коснулся губы именно той формы, какую всегда ценил — не тонкой, но и не вздутой продолговатым волдырем, красиво очерченной по контору — надавил, не учтя остроты собственного ногтя, и застыл, любуясь алой каплей. Не осталось ничего иного как склониться к лицу чаровницы, слизнуть теплую соленую влагу, по вкусу подобную металлу. Все загадки и возможные опасности с этого мгновения показались Горану окончательно неважными.

Страха он так и не заметил, но, конечно же, она боялась. Не могла не бояться. И точно никогда не думала иметь дело с ним, еще и в наполовину змиевом обличии. Поначалу невольная дрожь пробегала по ее телу, однако она не пыталась сопротивляться или просить оставить ее в покое. Казалось, наоборот, вошла во вкус. А кроме того, попробуй она оттолкнуть или просить, ни то, ни другое не возымело бы действия, а вот Горана побудило бы к грубости. Он не терпел, когда ему перечили. Ни в чем. Когда же человечка прикрыла глаза, запрокинула голову и открыла горло, полностью принимая уготованную участь, Горан понял, что окончательно лишился разума.

Удивительно! Он с ранней юности не допускал подобной оплошности. Связаться с побежденным врагом. Подпустить столь близко. Или яд все-таки овладел им?..

— Хорошо… — прошептала она. — На этот вечер я признаю свое поражение. Делай, что угодно, я в твоей власти.

Горан принял эти слова, снисходительно улыбнувшись.

— И на эту ночь, и на все следующие, и на дни, вечера и утра, — заявил он. — Ты знаешь, что такое змиево влечение?

— Я читала… — проронила она с не опознаваемым выражением на лице, и Горан разразился громоподобным заливистым хохотом.

— Представляю, чего понаписано, — сказал он, отсмеявшись. Чаровница отвела взгляд, но тотчас посмотрела прямо и с вызовом, только скулы окрасились более розовым цветом. Пожалуй, это выглядело очаровательно. Вызов же заставил Горана шумно втянуть в легкие воздух и снова склониться над ней, заставляя забыться, просить, злясь и в то же время восхищаясь ее выдержкой.

Просьба так и не слетела с ее губ, однако он почти не испытывал разочарования. Ждать Горан умел. Вкус победы, словно у вина, улучшался со временем. В том же, что он раньше или позже одержит верх, Горан не сомневался.

— Оехам ариш… — тихо звеня влетело в уши, и больше не было уже ничего.

…Утро наступило странно быстро. Горан разлепил сонные веки. Рядом, приподнявшись на локте, лежала человечка и смотрела на него пристально, задумчиво и немного печально.

— У вас существует поверие, — тихо и немного хрипло произнесла она.

— О том, что не стоит засыпать вместе с тем, кому не доверяешь? — хмыкнув, произнес Горан.

— Этим вы вверяете себя в чужие руки, — сказала чаровница.

— Сказки бабки-змеюшки, — бросил Горан пренебрежительно, но в глубине души что-то неприятно заворочалось, а по позвоночнику пробежал холодок.

— Назовись! — неожиданно ее голос набрал силу и зазвенел, а затем и загрохотал в ушах подобно водопаду: несколькими полноводными потоками, срывающимися в бездну с умопомрачительной высоты.

Называться точно не стоило, но чужой воле оказалось невозможно противиться. Горан произнес истинное имя, мысленно обозвав самого себя земляным червяком — тупой тварью, обитавшей на болоте и питающейся падалью и неосторожными путниками.

— Шидакра махио тор-р-р… — пропела чаровница невероятно красивым глубоким голосом, и это было последним, что запомнил Горан.

Ольга

— Здравствовать тебе, Ольга, дочь воеводина! — Быстр вышел из-за куста лещины и поклонился с трудом бредущей по дороге чаровнице.

Богатырь был весел, доволен и полон сил. Чай не ходил за тридевять земель, а в лесу сидел, зайцев бил, на костре жарил да сказки Свальда-сказителя слушал.

— И ты здрав будь, богатырь, — ответила Ольга.

— Как вижу, сладилось все со змием поганым?

— Можно сказать и так, — сказала Ольга. Она тяжело опиралась на посох и выглядела более худой и гораздо бледнее, чем обычно, но при этом невероятно довольной. В уголках губ играла улыбка, полная озорства и веселья, а глаза блестели от скрытой силы. Надевать шапку она поленилась, разрешив ветру играть с волосами так, как тому заблагорассудится. Ни к чему ей было скрываться: все равно открылась путникам в ту же ночь, что привела на тайную поляну под покровительство лешего, а затем и заменила чурбаками неотесанными, собственную силу в те вдохнув и ею же питая. — Не побеспокоят более княжества навьи слуги.

Быстр кивнул, вздохнул с облегчением и тотчас начал хорохориться:

— Надо было тебя встречать в подлеске возле стана змиевого. Признаться, я опасался не увидеть тебя снова.

— Не преувеличивай опасность, Быстр, — сказала Ольга, добавив про себя: «Авось за умного сойдешь… и смелого».

— А я ведь собирался, да только из лесу выйти не сумел! — принялся оправдываться он.

«На то и расчет был», — подумала Ольга, но вслух не сказала.

— Затащили бы тебя-дурака в змиево логово и вся недолга, — пробасил Горн, продравшийся сквозь орешник.

— В Навь саму, — поправила Ольга и язвительно и вместе с тем весело фыркнула: — И мне пришлось бы вас еще и выручать.

— Зато я отбил бы тебя, если б в беду попала, а колдунство развеялось раньше времени, — не унимался Быстр. Ну да на то он и богатырь.

«Колдунство?! У меня сильнейшие чары! Они не могли развеяться, пока я не позволю!» — уязвленно подумала Ольга, но произнесла другое:

— Если бы раскрыли мой замысел, если бы не убили моих… кхм спутников, если бы тела не сбросили в яму сразу же, если бы кто-либо увидел, что они превратились в чурбаки да коряги, если бы змий приказал… — дыхание закончилось, судорожно вздохнув, она откашлялась и все же договорила: — Никто из вас мне уже точно не помог бы. Могли бы лечь рядом, но, извини, — она прямо глянула на Быстра, и богатырь отвел взгляд, — я против.

Затрещали ветви — так, будто через кусты ломился немалых размеров разъяренный лось. Даже Горн-кузнец не наделал столько шума, сколько Марфа. А ведь по виду была та меньше и кузнеца, и богатыря, и даже сказителя. Вот что значит безвылазно в тереме у окошка сидеть, волосы расчесывать да в зеркальце красой своей любоваться.

«И с ней ты собирался идти, меня из беды выручать?» — с насмешкой глянув на Быстра, подумала Ольга.

Тот тяжело вздохнул, словно мысли прочел.