Светлана Кулигина – От чистых родников (страница 1)

Светлана Кулигина

От чистых родников

ОТ ЧИСТЫХ РОДНИКОВ

Есть одно место на земле – самое темечко планеты, дороже которого нет, и уже никогда для меня не будет ─ всё знакомо, всё мило: здесь леса зовут в чащи, а травы и цветы плачут и радуются вместе со мной. Они чувствуют меня – глядят и улыбаются, роняют слёзки. Закаты обжигают щемящей сладкой болью, летние дни горячи и полны до краёв любовью, зимние вечера волнительны, ночи очаровательны.

Красивее земли нет: холодный Ольдой ласкает студёными волнами скалистые и песчаные берега. Цветы! Цветы в вечной мерзлоте растут в таком изобилии, что дивишься их несметному числу и яркости. Лес, мой милый лес – мой дом; каждое дерево помню, каждый куст кашки и жимолости ждёт меня, глядит вслед глазами цветов и ягод.

Сейчас со всех великих и невеликих картин смотрит на меня Тахтамыгда, пронзительная музыка рассказывает о ней. Она снится, не отпускает – печалит, радует и зовёт. Наверное, это тот самый «город детства», который есть у каждого. Город, куда обратной дороги нет.

В вечной мерзлоте на тихом песчаном кладбище у берегов мятущегося Ольдоя лежат мои прабабушки, бабушка и дед, сестра Таня и много знакомых и дорогих людей. Но они для меня живы. О них, о давних временах, о детстве под сенью ласкового солнца тихой родины и будет моё повествование.

Предисловие

Посёлок со странным названием Тахтамыгда появился в начале двадцатого века на территории нынешнего Сковородинского района Амурской области. В этих краях эвенкийские названия посёлков, рек, ручьёв и гор не редкость. Жители утверждают, что «Тахтамыгда» переводится «стой, смерть!» Якобы, когда-то на этом месте остановилось распространение смертоносной эпидемии. А вот в справочниках пишут, что «тахта мыгда» в переводе с эвенкийского обозначает «трава, мусор, плывущий по воде». Будто бы, плывущие по Ольдою сухие ветки и листья дали название посёлку. Только я в это не верю: мусор плавает всюду, а назвали только это место? Уверена, что тут кроется тайна, не разгаданная по сей день по той простой причине, что это никому теперь не нужно. У этого места богатая и интересная история: строительство железной дороги, открытие в тридцатые годы колонии в системе БАМЛага, Арматурного завода и военного аэродрома, ставшего позднее гражданским. Удивительное общество сформировалось в посёлке: потомки эвенков, спецпоселенцы, бывшие осужденные, специалисты в области металлообработки, эксплуатации железной дороги и аэропорта, старатели, учителя. Жили здесь дружно, «культурно», при обилии бывших и настоящих «зеков» двери не запирали.

Семья моего деда и бабушки ничем не отличалась от остальных тахтамыгдинцев – бабушку с родителями выслали, как кулаков, с Украины, деда – из Псковской области. Воспоминания об ужасном детстве они сохранили на всю жизнь, как и горькую обиду за несправедливость, которая стоила им так дорого. Только всемилостивый Бог сохранил этих людей, спрятав в стылых дальневосточных краях от повального голода и страшной войны. Но и здесь пришлось многое потерять и многое пережить.

Моя бабушка, Войтова Анна Ивановна, родилась в селе Коржевцы, Каменец-Подольского района Хмельницкой области в 1919 году. Уже в 1926 году семью Войтовых выслали на Дальний Восток. Бабушка никогда не меняла свою девичью фамилию – выходить замуж и жениться врагам народа было запрещено. В серо-голубых глазах кипели слёзы, когда она рассказывала нам, как её, первоклассницу, за шиворот выбросили из школы, как кулацкую дочку.

– Какие там кулаки? Работали день и ночь – поля засевали, траву косили, за скотиной ухаживали. Отец был человеком образованным, занимался селекцией. Во дворе был большой сад. Мама днём работала, а ночью ткала да вышивала приданое двум дочерям. Без сундука с приданым в те времена в украинской деревне замуж выйти и не надейся! Мама, оказавшись на Дальнем Востоке, постоянно повторяла: «Высплюсь хоть здесь – и за себя, и за мать, и за бабку свою» …

Представители новой власти – зачастую, местные лодыри и пьяницы, выгнали Войтовых на улицу, дом измазали дёгтем, сад вырубили. Были в том саду и черешни, и сливы, и груши, и разные орехи. Бабушка рассказывала историю, как её, совсем маленькую, отправили в этот сад пасти гусят. Ей было скучно сидеть на одном месте: она привязала гусят за шеи к грецкому ореху и убежала с подружками. Родители нашли гусят удавившимися, а «пастушку» высекли прутом.

В грязном холодном вагоне уехали на Дальний Восток сначала родители, а потом и Аня, уже подросшая у родственников Подлесных. Вспоминала она и эту незабвенную дорогу – ехала месяц или два, даже перестала понимать время. Чудом не умерла от голода – лежал на твёрдой деревянной полке живой скелет.

Мама её, моя прабабушка Ефимия Антоновна Войтова (Саган), имела польские корни. Прожила она долгую жизнь – 89 лет, похоронена в Тахтамыгде. Мы, правнуки, звали её бабусенькой. По-русски она так и не научилась говорить. Услышав где-то украинскую речь, я всегда вспоминаю бабусеньку. Умерла она, когда мне было двенадцать лет. О своих последних годах на Украине она рассказывала с большим волнением. По её разумению, там творился какой-то ужас: в городах и сёлах устраивали показательные вскрытия трупов, люди сбегались – никогда такого не видели. Показывали, что печень и лёгкие в человеке имеются, а души нет. Моим родственникам, людям верующим и благочестивым, такое кощунство было невыносимо.

Когда «кулаков» привезли в голую амурскую степь поздней осенью и выгнали из вагонов, растерянные люди сели на свои бедные пожитки и запели протяжную песню. На всю свою жизнь запомнила бабусенька эту песню – сколько боли и тоски в ней! А потом взялись строить землянки, класть печи. Не умирать же, не замерзать на чужбине. Построили бараки, возделали землю, попробовали выращивать огурцы и помидоры (чего тут и видом не видывали) – получилось! Зажили потихоньку, начали работать – кто на лесоповале, кто на золоте, люди-то были к работе привычные. Работающим пайки давали американские. А потом стали грибы бочками солить, ягоды заготавливать, излишки сдавали. Благо, грибов и ягод в этом краю изобилие. Только власти и здесь в покое не оставляли: постоянно с приисков и посёлков косили людей – забирали без объяснения, и никто домой не возвращался. Муж Ефимии Антоновны Иван (внуки звали его дедусенькой) работал на приисках, знал всех – и высланных, и местных. Знал всех «стукачей». Жили тогда на приисках Монголи, Улягир, на Березитовском руднике.

В доме Войтовых часто собирались земляки – люди верные, свои. Некоторые прошли лагеря.

Однажды ночью постучали в дверь. В дом вошла группа мрачных людей в чёрных кожанках. Спросили дедусеньку – родные обомлели. А потом незваные гости заметили на стене гитару – инструмент был тогда в большом дефиците! Выпросили гитару и уехали. А на дедусю махнули рукой. Доносили друг на друга свои: заведётся какой-нибудь иуда на прииске, вот и хватают одного за другим. А на некоторых приисках никого не арестовали. Впрочем, всех стукачей впоследствии тоже расстреляли.

А вот в семье деда моего, Артамонова Василия Васильевича, всё было куда хуже. Отца семейства, Василия Ивановича, всё-таки увезли. Мало было властям отправить в 1930 году многодетную семью из псковского села Никоново в посёлок Улягир Рухловского района на голодную смерть. В деле № 11 73627, которое хранится в УФСБ России по Омской области, написано: «До и после 1917 года имел кулацкое хозяйство: 10 лошадей, 8 коров, земля 30 га, сельхозмашины – жнейку, молотилку…»

Уже в 1938 году единственного кормильца своей супруги и четверых детей Василия Ивановича Артамонова постановлением особой тройки УНКВД по Читинской области от 22 мая 1938 года приговорили в высшей мере наказания с конфискацией лично принадлежащего ему имущества. Причина – участие в контрреволюционной повстанческой организации. Приговор приведён в исполнение в Сковородине, тогдашнем Рухлово. По указанному делу было осуждено 90 человек. Прадеда моего реабилитировали посмертно в 1957 году.

Но вернёмся в семью Войтовых. Перед войной Аня вышла замуж. Конечно, брак не был зарегистрирован, но счастье было настоящим. Но коротким.

Фролов Иван Васильевич, 1915 года рождения тоже был из числа высланных. Отец его держал мелкую лавку. Бабушка рассказывала, что был Ваня невысокого роста, чернявый и очень добрый. Любил он свою Аннушку, никогда не обижал, жили они дружно и счастливо. Когда грянула война, у них уже был маленький Толя, а Саша ещё не родился. В 1941 году Ивана призвали в армию, несколько месяцев он пробыл в учебной части в Сковородине. А потом попрощался со своей уже немаленькой семьёй и уехал воевать. Сначала шли письма, а потом связь прервалась. Больше Анна Ивановна не добилась никакой информации. Единственный документ, который удалось найти – список безвозвратных потерь личного состава Джетулакского райвоенкомата, который размещён на сайте «Мемориал», я нашла уже после смерти бабушки: «Фролов Иван Васильевич пропал без вести в битве под Москвой в 1943 году». Бабушка, наверное, любила его всю свою жизнь. Она никогда не смотрела фильмы о войне, не терпела даже разговоры о ней. Каждый год девятого мая запиралась в своей комнате и ни с кем не разговаривала. Анна Ивановна рассказывала нам, что её Ванечка, уезжая на фронт, несколько раз возвращался к детской кроватке, не мог оторваться от сына. «Я знала, что он не вернётся. Уж очень он был хороший человек. Очень хороший…»