Светлана Крючкова – Биверспрайт (страница 1)

Светлана Крючкова

Биверспрайт

Глава 1

Я пишу эти строки с шестидесятифунтовым1[1] бобром, сидящим на моих коленях. Уже более 40 лет бобры являются источником моих самых плодотворных идей и дорогих воспоминаний. Знакомство с ними принесло мне неповторимую радость, смешанную с печалью, которая неизбежно приходит к тем, кто любит.

Бобры не выглядят эффектно и привлекательно на первый взгляд. Их круглые, бесформенные тела, короткие ноги, маленькие глаза и медленные движения отличаются от характеристик животных, вызывающих восхищение и интерес у большинства людей. Животные, грациозно бегающие на длинных стройных ногах, или преследующие и убивающие свою добычу, обеспечивают динамику событий и эффектное зрелище. Бобры – мирные вегетарианцы. В воде они прекрасные пловцы, и могут двигаться очень быстро, но на суше их движения медленны и продуманны, если только животные внезапно не почувствовали опасность или не находятся в игривом настроении.

Кроме зимних месяцев – и даже во время них в экстренных случаях – бобры ежедневно выполняют работы, необходимые для обслуживания своих домов и плотин, обеспечивающих им укрытие и питание. Результаты их труда впечатляющи, но обычно спрятаны в отдаленных, недоступных местах, окруженных болотами, лесами и кустарниками. Эти старательно построенные сооружения, за которыми ведется тщательный уход, служат источником воды и создают среду обитания для многих других живых существ. Рыбы, лягушки и другие водные организмы обитают в бобровых запрудах. Некоторые птицы и млекопитающие также селятся там, а некоторые приходят на водопой. Почва районов, которые когда-то были затоплены бобровыми плотинами, особенно богата питательными веществами. Она способствует буйному росту новых растений, которые привлекают оленей и других диких животных. Даже сухостой, образовавшийся в результате подтопления, активно используется насекомоядными птицами, а заброшенные бобровые хатки служат убежищем для выдр, ондатр и норок.

Бобровые хатки, плотины и каналы являются самыми сложными и обширными сооружениями, когда-либо созданными живыми существами, кроме человека, и, также, как и постройки человека, требуют самого тщательного планирования. Если бы бобрам было позволено беспрепятственно жить в верховьях всех ручьев, наводнения и засухи были бы в значительной степени предотвращены. Бобров по праву называют лучшими защитниками природы в мире.

Я выросла в долине реки Мохок в штате Нью-Йорк, в южном предгорье Адирондакских гор, где вдоль горных потоков когда-то благополучно жили миллионы бобров. История свидетельствует, что, когда голландцы в XVII веке впервые поселились вдоль Гудзона, они сочли бобров источником невероятного богатства. Европа тогда представляла собой безграничный рынок сбыта бобрового меха и бобровой струи. Из бобрового меха делали шапки и шубы, пользующиеся большим спросом, а бобровая струя, секрет желез, считался панацеей от болезней человека. Тысячи бобров были убиты, и прибыльный промысел продолжался более двух столетий, поскольку открывались все новые места для отлова.

К 1840 году в штате Нью-Йорк оставалось, по оценкам, всего 300 бобров, а в 1895 году, через год после моего рождения, были пойманы только два бобра, самые последние, которые, как было известно, существовали в штате в то время. В следующем году был принят закон, «полностью запрещающий их преследование». К этому времени, конечно, меховая промышленность продвинулась дальше и грабила Запад.

В 1903 году, когда я прыгала со скакалкой на тротуарах Литл‑Фолс, городка между Олбани и Сиракьюс, законодательное собрание обдумывало разумность выделения «небольших ассигнований» на то, чтобы вернуть бобров в ручьи и леса штата Нью-Йорк. В то время популяция бобров была практически уничтожена как в Канаде, так и в Соединенных Штатах. Несколько пар были закуплены штатом и завезены в Адирондакские горы. К 1915 году несколько тысяч бобров населяло обширную территорию штата. Шестьдесят лет спустя бобр был назван официальным животным штата Нью-Йорк.

Я выросла и вышла замуж, так ни разу и не увидев бобра. У нас с моим мужем Элом были два бостон-терьера, и мы хорошо относились ко всем животным. Но ни один из нас практически ничего не знал о дикой природе. Хотя работа Эл была связана с лесом, его интерес к деревьям носил сугубо коммерческий характер. Я сопровождала его в разных рабочих поездках, но он никогда не брал меня непосредственно в лес. Даже в леса Квебека, где мы проводили свободное время, играя в бридж вместе с другими сотрудниками лесозаготовительной компании.

Во время одной из рабочих поездок Эла мы жили в маленьком городке в северной части штата Нью-Йорк, в старом фермерском доме у ручья. Поблизости не было соседей, отсутствовало электричество и телефонная связь. Это был мой первый опыт жизни в деревне, и он мне понравился. Возможно, именно этот вкус деревенской жизни позже заставил меня искать дом в окружении природы. Недолгое время пребывания там подошло к концу. Эл потерял работу, и мы вернулись в Литл-Фолс. Там мы купили небольшой бизнес по продаже канцтоваров и переехали в дом сестры Эла. Вместе с нашими собаками, Голди и Багсом, мы ютились в двух маленьких комнатах на втором этаже.

В один из июньских уикэндов мы поехали прокатиться на машине. В трех милях от маленькой деревушки Долгвилл по грунтовой дороге мы подъехали к заброшенной ферме2[2]. Вода пенилась, разбиваясь о камни, и спешила из глубины лесов на дальней стороне дороги к залитым солнцам пастбищам и сенокосным лугам, окружавшим старый, заросший сорняками, дом. Деревянный мост вел через ручей к дому, и когда мы шли по нему, я чувствовала, как он содрогается под нами. Мы остановились перед домом.

— Заброшенный, — сказал Эл.

До этого мы обсуждали идею аренды загородного дома для пикников в выходные дни, но этот вариант Эл отверг сразу же. А что касается меня — это была любовь с первого взгляда. Обветшалая деревянная обшивка, покосившаяся крыша и сгнившие балки крыльца не могли противостоять очарованию этого места. Я была поражена красотой покрытых мхом камней вдоль дороги, малиновых кустарников и пышно цветущей по берегам ручья недотроги. С музыкальным журчанием струилась вода, папоротники расправляли свои листья, и в тишине этого июньского вечера птицы пели песни, которые я раньше никогда не слышала.

— Давай заглянем внутрь, — сказала я.

Мы перешагнули через сломанные доски, чтобы открыть дверь. Она была заперта. Плотно задернутые за каждым окном шторы не давали нам увидеть внутреннее убранство дома.

Пока мы ехали дальше, я пыталась убедить Эла, что это место – как раз то, что нам нужно.

— Нам никогда не починить эту развалину, — сказал он. — И у нас есть еще долги за бизнес. Забудь об этом.

Здесь все начиналось

Он думал, что на этом все закончилось, но все только началось. В тот момент во мне проснулся бунтарь. На следующий день я извинилась перед Элом и уехала из офиса. Я выяснила, что владельцем дома был фермер по имени Ламфер, и я вернулась в Долгвилл, чтобы встретиться с ним. Когда я подошла к борозде, которую он вспахивал, он остановил упряжку. Я спросила, сдается ли в аренду тот дом, он почесал затылок. «Вы можете арендовать его за 4 доллара в месяц» — сказал он. Я была в восторге от такой низкой цены - низкой даже для времени Великой Депрессии. Владелец, видя мое удовлетворение, добавил: «Но сено – мое!». Я выписала ему чек на сумму арендной платы за год и получила ключ.

Утром следующего воскресения мы с Элом отправились в дом с запасом вещей на несколько дней. Во дворе Эл поставил на землю тюки с продуктами и постельными принадлежностями и уставился на шаткий мост и покосившееся крыльцо, которые, казалось, вот-вот рухнут.

— Я назову это место «Лондонский мост», — сказал он.

Наши собаки, Голди и Багс, сразу же умчались, счастливые от полученной свободы, и я слышала, как они лают за кустами. Я отперла дом и вошла внутрь. Когда я подняла пыльные шторы, испуганная белка прыгнула на дверной косяк и юркнула в прогрызенную дыру, из которой пахло плесенью. Коричневые пятна показывали, в каких местах протекает крыша. На кухне я нашла старую плиту на дровах с прикрепленным к ней ржавым дымоходом. Это был единственный предмет мебели в этом доме. Кухонное окно выходило на запад, где открывался вид на луг и излучину ручья.

Мы принесли продукты, посуду, и приготовили завтрак. Я позвала собак, они выскочили из кустов. Багс был впереди, он гарцевал ко мне, гордо держа в зубах детеныша сурка, шея которого была сломана. Я видела сурков вдоль дороги - они щипали траву или сидели возле своих холмиков. Сейчас, глядя на тело сурка, болтающегося в пасти Багса, я впервые осознала, что мои питомцы были потенциальными разрушителями дикой природы, - не ради пропитания, а для игры. Я забрала у него убитого сурка и заперла собак в доме. После этого, выпуская их на улицу, мы всегда были рядом. Когда Голди и Багс состарились и умерли, мы не стали заводить других собак.

В тот день мы завтракали у ручья Мидлспрайт, протекавшего мимо дома. Потом мы поднялись на холм за амбаром и посмотрели вниз, на заброшенные поля, за которыми блестела вода.