Светлана Ильина – Целую тебя, мой Пьер (страница 5)

За внешним благополучием в семье Строгановых никто и не видел томящуюся душу хорошенькой девочки, растущей со своими старшими братьями, но называющей отца – господин граф. Кто мог понять, почему избалованная девочка вдруг разбивает дорогую фарфоровую куклу, только что привезённую из Парижа? Всё объяснялось очень просто – кукла говорила слово maman, которое было недоступно Идалии.

Не ощутив родительской любви, она и во взрослом возрасте стала бояться привязываться к своим детям. Поэтому смерть трёхлетней дочки, а потом и годовалого сына от холеры не поразили её так сильно, как мужа. И оставшаяся в живых пятилетняя Лизочка стала любимицей отца, который с удовольствием посвящал ей свободное время, в отличие от матери, занятой только собой.

Танцы на балах до утра, катание на санях до глубокой ночи, бесконечные походы по модисткам, заказы и покупки на огромные суммы. Александр Михайлович беспрекословно платил по счетам жены, но чаще это делали любовники. Когда любовник попадался небогатый, как Ланской, Полетика прибегала к помощи отца. И чем больше было поклонников, тем осмотрительнее приходилось себя вести, чтобы не опорочить своё имя, иначе женщине с подмоченной репутацией не помог бы и богатый вельможа-отец.

Однако вся эта светская жизнь была бы пресной для беспокойного ума Идалии и её горячего южного темперамента, если бы не освоенное искусство плетения интриг. Кружить головы чужим кавалерам, ссорить подруг, доводить до дуэли разъярённых ревностью поклонников, а потом недоумённо хлопать глазами в ответ на негодующие взоры друзей – вот истинное наслаждение для "Мадам Интриги", как успели прозвать Идалию в свете.

Странно, что все сплетни злопыхателей Идалии прошли мимо ушей Петра Ланского. Она никак не ожидала, что этот молчаливый любовник так сильно к ней привяжется. Уже давно приходило желание разорвать затянувшиеся отношения, но было что-то в любви Ланского такое, чего до этого она никогда не видела от других поклонников. Впервые в жизни ею любовались как будто изнутри, а не только снаружи. Ланской считал её хорошей матерью, доброй и заботливой. Она понимала, что это неправда, но разочаровывать любовника не хотелось, и при нём Лизочке доставалась порция ласки и от матери. Пётр стал не просто любовником, а ещё и другом, с которым хотелось быть чуть лучше, чем она была на самом деле.

Коляска подкатила к дому, и дверь тут же открыл вышколенный швейцар, не забыв низко поклониться хозяевам. Александр Михайлович, вовсю зевая, захотел уйти на свою половину, – они давно уже ночевали раздельно – но Идалия остановила его вопросом:

– А Пушкины там будут?

Замерев на первой ступени лестницы, ведущей на второй этаж, Полетика обернулся.

– Где? На балу у Вяземских?

– Да, – нетерпеливо снимая шляпку, подтвердила Идалия.

– Будут, наверное, – пожал плечами супруг, – а что?

– Ничего, – буркнула Идалия, раздражённо всучив шляпку горничной.

Не сказав мужу больше ни слова, она прошла на свою половину.

Пушкин и его жена, троюродная сестра Идалии, с недавних пор стали для неё нежелательными собеседниками. Наталью она считала своей соперницей, претендующей на титул самой красивой женщины Петербурга, а Пушкин… её оскорбил. Тот разговор в карете, случившийся месяц назад, до сих пор вызывал у неё приступ дурноты.

Александр предложил её подвезти до дома, когда они вместе возвращались от Карамзиных. Наталья задержалась поболтать с Катериной Андреевной, вдовой знаменитого историка, а Идалия решила воспользоваться счастливым моментом и проехаться с Пушкиным наедине.

– Что же, Александр Сергеевич, вы не просите у меня того поцелуя, который, как вы выразились, не приняли бы по почте? Я не прочь его вам подарить, – игриво начала она тогда разговор.

О, как сладок и страстен был его поцелуй! При воспоминании о крепких губах и сильных, цепких пальцах, которыми он обхватил её подбородок, у Идалии мурашки бежали по коже… Но дальше… кошмар. Когда она попыталась обнять его за шею, Пушкин внезапно отпрянул.

– Этого достаточно, радость моя, – усмехнулся он ей в лицо.

– Вы играете со мной? – прошептала она уязвлённо.

– Нет, что вы, – продолжая ухмыляться, ещё дальше отодвинулся от неё Пушкин и взял в руки тросточку, – это ваша прерогатива играть с мужчинами, доводя их до сумасшествия своей красотой, моя прелесть.

– По-моему, так называют развратных женщин, – с гневом произнесла она, чувствуя, что корсет стал невыносимо тесен для её вздымающейся от частого дыхания груди.

– А вы не такая, мадам Интрижка?

От бешенства у неё потемнело в глазах. Она осмотрелась близ себя, раздумывая, чем бы запустить в ставшее ненавистным насмешливое лицо. Под рукой оказалась дамская сумочка, которую она, не задумываясь, бросила в Пушкина. Тот ловко поймал её и, словно поддразнивая, стал вертеть в руках.

– Вы прекрасны и в гневе, мадам, но тем более мне жаль, что такая красота доступна для слишком большого количества мужских рук. Так можно и растерять всё.

– Следите, сударь, за своей женой, а ещё лучше за своей головой, чтобы там не выросло что-нибудь неподходящее, – бросила она в ответ и со злорадством увидела гримасу неудовольствия на лице Пушкина.

Однако больше смотреть на него не было сил, и она отвернулась. Последние минуты они проехали в тяжёлом молчании. Не попрощавшись, она выскочила из кареты и на следующих встречах всячески избегала Пушкина, боясь снова увидеть на его лице насмешку.

После столь неприятного разговора ей захотелось ещё больше отыграться на чувствах мужчин, но Ланской для этого не годился – слишком уж он её любил. А потом появился Жорж Геккерн, от одного вида которого каменное сердце Идалии таяло, как масло. Высокий, изящный блондин, своими голубыми глазами и весёлым нравом, он быстро очаровал всех дам. И неспроста Идалия поддела Пушкина – Наталья Николаевна смеялась громче всех над его шутками. Все видели, что настойчивость ухаживания Жоржа и пылкость его признаний вскружили ей голову. Уже давно по Петербургу злословили, что и сама Наталья была не против этого флирта.

Идалии было обидно, что Жорж уделял этой жеманнице внимания больше всех, но она не теряла надежды – от её прелестей ещё никто не отказывался, кроме… Пушкина.

Она вздохнула, раздумывая, как бы окрутить новоиспечённого барона Геккерна, бывшего Дантеса, и не потерять Ланского? Не придумав ничего особенного, уставшая Идалия в последний раз посмотрела на себя в зеркало. В желтоватом свете канделябра на дамском трюмо она с тайным удовольствием отметила и богатство распущенных густых волос, и красоту своего молодого лица. Не может быть, чтобы Жорж устоял перед ней. Такого просто не может быть.

Глава четвёртая

У подъезда Вяземских на Фонтанке длинной вереницей выстроились кареты. Дверцы поминутно открывались, и из них выскакивали разряженные девушки в сопровождении грузных дам и многочисленные кавалеры, уже с порога выхватывающих глазами пару для себя на этот вечер.

Открывающаяся дверь в дом Вяземских словно приглашала в рай: широкая лестница манила ярким светом бесчисленных свечей и большим количеством цветов. На улице была промозглая петербургская осень, а здесь – настоящее лето. На ступеньках чинно выстроились лакеи в бархатных ливреях.

Ах, как Идалия любила это предвкушение праздника! Стоило большого труда сдержать себя и не пробежать с детской радостью навстречу бальному, краткому, но такому сладкому счастью. Ей приветливо кланялись мужчины в чёрных фраках и мундирах, более холодно кивали дамы, покрытые брильянтами и сверкавшие в просторных залах как новогодние ёлки. Идалия была лучше всех, красивей всех! Она в этом не сомневалась, втайне посматривая на себя и на свой новый наряд, так вовремя прибывший из Парижа. Её медные волосы выгодно подчёркивало тёмно-красное платье, с воздушными пышными рукавами, а белизну кожи – рубиновое колье, подарок отца, которое таинственно поблёскивало из-под меха горностая, привлекая внимания к белоснежной лебединой шее.

Александр Михайлович подвёл её к княгине Вере Вяземской, которая беседовала с Софьей Николаевной Карамзиной. Учтиво улыбнувшись, хозяйка поприветствовала Идалию с мужем, произнесла пару дежурных фраз про давку на балу, про ненастный октябрь и после продолжила разговор с подругой, не собираясь подключать к беседе Идалию. Но той было всё равно. Холодные голубые глаза Вяземской и приторная улыбка Карамзиной её не трогали. Она знала, что эти две дамы её не любят и приглашают только потому, что не могут не пригласить Александра Полетика – любимого партнёра по преферансу хозяина дома Петра Вяземского. Сама же Идалия была ещё и троюродной сестрой Натальи Пушкиной, которая считалась любимицей царя и украшением любого бала. Что же, пусть император восхищается Пушкиной. Идалия Полетика знала себе цену. Вокруг неё, словно пчёлы, всегда вились молодые люди в мундирах, и она дарила царственные улыбки особо удачливым кавалерам.

– Мадам, вы не забыли, что обещали мне танец? – шепнул на ухо высокий адъютант, нервно играя кончиком своего аксельбанта.

Она благосклонно улыбнулась, лишь кивнув в ответ.

Муж направился к карточному столу, а она обмахивалась веером, смеялась нехитрым шуткам офицеров и искала глазами Ланского. Неужели он не придёт? Обещал же… Ланской был палочкой-выручалочкой – с ним у неё всегда было отличное настроение и спокойно, как с другом. Да и танцевать с таким высоким, красивым офицером, каким был Пётр, было одно удовольствие.