Светлана Ильина – Целую тебя, мой Пьер (страница 4)

– Вот вы где, господин офицер! – к нему подбежали три грациозные молодые женщины почти одного роста, в венецианских масках, полностью закрывающих лицо. Две из них были в итальянских костюмах, а третья в сером костюме монахини, в котором он сразу узнал Идалию.

Может быть, определить среди смеющихся и весело щебечущих по-французски красавиц ту, которая была ему дороже всего, стало бы для него нелёгкой задачей, если бы не рыжеватая прядь волос, предательски показавшаяся из-под капюшона.

Он крепко сжал руку любимой и решительно произнёс:

– Маска, подарите мне танец, заклинаю! Если не хотите, чтобы я помер от тоски на этом балу! – проговорил он, наклоняясь к маленькому ушку, спрятанному под капюшоном и с наслаждением вдыхая знакомый цветочный аромат её духов.

– Ах, что вы такое говорите, сударь? Какая тоска на балу? Впрочем… я согласна.

Пётр с удовольствием почувствовал, как нежно прижалась к нему Идалия, и, обняв её за талию, повёл в зал для танцев.

Время перевалило за полночь. Можно было уезжать из этого балагана.

– Идалия, поехали ко мне, – настойчиво попросил он.

Она на миг задумалась.

– Поехали, мой молчаливый друг, – Полетика игриво махнула веером, – Александру скажу, что танцевала до утра.

Как двое счастливых влюблённых, они выбежали на улицу и быстро поймали лихача, чтобы ехать на Шпалерную, где в офицерском корпусе проживал Ланской.

На Невском проспекте ярко горели новомодные газовые фонари. Коляска катила плавно – булыжник сменили на деревянные шашечки, по виду напоминающие паркет. Чувствовалась забота императора о внешнем виде столицы и, главное, – его желание править единолично. Ни один особняк не строился без высочайшего согласования. Николаю нравился классический архитектурный стиль, и все дворцы, казармы, манежи были покрашены одинаково. Теперь столица напоминала сплошные казармы со стройными рядами белых колонн, выстроившихся словно солдаты на параде.

От близости любимой женщины, от обилия впечатлений, от всех перемен, происходящих в его душе, Ланской стал ещё более молчаливым, чем обычно.

– Пьер, ты чего такой бука? – по-французски прошептала она, прижимаясь к нему, – я всё время жду от тебя ласковых слов, а их нет и нет, – сокрушалась Идалия.

– Ты знаешь, я не мастер говорить, – усмехнулся Ланской, – зато я умею любить.

– О да… – чуть смутилась она, – но хотя бы расскажи, о чём ты думаешь?

– О том, что я очень счастлив. Лучше ты расскажи, какие новости, что ты сегодня делала?

Глаза Идалии загорелись. Как известно, самой приятной темой для разговора является рассказ о себе, и ей было, что рассказать о бесконечных балах и собственном успехе на них. При этом она щадила чувства Ланского, не превознося никого из ухажёров в отдельности.

– Как хорошо, что вы вернулись из Новой деревни. И зачем эти манёвры? Разве сейчас война?.. Зато теперь мы будем видеться чаще. Ты придёшь послезавтра на бал к Вяземским? Там, кстати, должны быть и Пушкины. И что все повлюблялись в Наталью? Разве я хуже?

Она повернула хорошенькое личико к Петру. Тот залюбовался её глазками, блестевшими даже при свете тусклых фонарей. Идалия сняла капюшон и распустила свои роскошные медные волосы, широкой волной упавшие на меховой воротник.

– Ты не хуже точно, – ласково прошептал он, ещё крепче обнимая её и с удовольствием ощущая шёлк длинных волос.

– Вот и я говорю… А Дантес с ума сходит от любви к ней. По мне так она просто жеманница. Впрочем, перед Жоржем никто не устоит – красивый, богатый, успешный офицер, да ещё и барон его усыновил. Ты слышал, однажды он даже пистолет к виску приставил, угрожая Наталье, что застрелится, если она не ответит на его чувства? Неужели он и вправду так влюбился? – задумчиво проговорила она, – впрочем, так и надо её рогатому муженьку.

– Почему ты так не любишь Александра Сергеевича? – удивился Ланской, услышав досадные нотки в её голосе. – Он тебя чем-то обидел?

– Он весьма неуважителен к моим друзьям, – холодно ответила Идалия.

– К кому же это? К Дантесу?

– Да, представьте, – вдруг Идалия перешла на "вы". – На вечере у Вяземского он сказал, что Жорж носит перстень с изображением обезьяны.

– А это не так?

– И вы туда же! – возмутилась она, гневно поворотив лицо, – он носит портрет короля Генриха V.

– Идалия, почему вы так переживаете за этого француза? Не пора ли мне начать ревновать? – как бы в шутку спросил Ланской, но на душе у него вдруг стало муторно.

Однако Идалия не ответила. Она задумчиво смотрела на дорогу, внезапно посерьёзнев. Ланской поразился такой перемене – было что-то в жизни Полетики, чего он не знал. Но расспрашивать было некогда – коляска остановилась у нужного дома.

По окнам офицеров сразу можно было определить, кто женат, а кто нет. У женатых света не было, а у холостых офицеров ночью жизнь кипела. Где-то звучали пьяные песни, где-то, Ланской знал это наверняка, резались в карты всю ночь напролёт. В его комнатах было темно, но денщик Федька скорей всего не спал, а поджидал хозяина, коротая время за дрессировкой Голди, как он назвал щенка подаренного сеттера, или очередной книгой, которых у Ланского было изрядное количество. Обладал Фёдор недюжинным умом и хитростью. В детстве он служил казачком в барской усадьбе и, быстро подметив, каким уважением пользовались редкие грамотеи среди мужиков, старался почаще бывать на уроках барских детей, когда тех учили приглашённые "мусью". Барчуки, порой, с удовольствием соглашались на то, чтобы Федька за них делал скучные задания. А тому и в радость.Так и по-русски выучился читать, и по-французски понимать.

Едва Пётр прикоснулся к двери, как Федька тотчас же открыл, видимо, услышав подъехавшую коляску. Молча поклонившись, он сразу удалился, чтобы не смущать даму. Но Полетика и не смущалась. Она скинула на руки Ланскому салоп и сразу прошла в спальню. Мигом выбросив дурные мысли из головы, Пётр пошёл вслед за ней. Ничто не могло надолго омрачить его настроение, когда Идалия была рядом.

Через час с небольшим он пошёл провожать Идалию обратно на маскарад. Извозчик дремал невдалеке, словно догадывался, что снова понадобится.

– Стоит ли возвращаться? – засомневался Пётр.

Но Идалия была непреклонна.

– А вдруг Полетика приедет за мной? Нет… поеду.

Коляска укатила, шумно прыгая по булыжникам, а Пётр решил пройтись по пустынной улице. Ночная октябрьская сырость хорошо освежала разгорячённую голову. Снова поползли навязчивые мысли, приносившие с собой беспокойство. Когда Идалия была рядом, он терял голову, не желая думать о будущем.

Но стоило остаться одному, как один за другим возникали вопросы. Роман с замужней женщиной грозил неопределённостью, которая никак не могла разрешиться. А теперь к ней примешалась ещё и ревность. Но что можно было требовать от любовницы, уже неверной своему мужу? Это была дилемма, и Ланской пока не мог её решить.

Глава третья

Идалия не зря вернулась на продолжающийся маскарад. Уже подъезжая к дому Энгельгардта, она заметила супруга, растерянно стоявшего в дверях и оглядывающего улицу.

– Полетика! – звонко крикнула она, помахав мужу рукой, – я тебя жду.

– Ты как здесь очутилась? – поднял брови Александр, садясь в коляску, – я тебя везде искал, а ты на улице.

– Я поехала домой, а потом вдруг вспомнила, что забыла перчатки, – на ходу придумала Идалия, – да и ладно. Перчатки потеряла, а мужа нашла, – со смехом закончила она.

Александр Михайлович Полетика, уже погрузневший от малоподвижного образа жизни, поседевший, с чуть оплывшим лицом, принял её враньё без тени сомнений. Он выглядел сонным и уставшим. В обществе у него было странное прозвище – "божья коровка", вероятно, из-за добродушного характера, не склонного к обидам. Только такого человека могли пощадить злые сплетники, шепчущиеся во всех углах о слишком весёлой и ветреной жене, меняющей кавалеров как перчатки, не считаясь с положением замужней дамы. Сам же Полетика предоставил своей жене полную свободу, видимо, философски рассудив, что жить по-другому в столичном обществе не представляется возможным, тем более с такой прелестной внешностью.

– А ты откуда здесь? – живо спросила она, ещё чувствуя возбуждение после свидания с Ланским.

– У Вяземских был. В кои-то веки еду домой с выигрышем, – довольно улыбнулся Полетика, похлопывая по карману. – Они нас, кстати, ждут послезавтра вечером на бал.

Идалия уже об этом знала. Коляска покатила на Садовую, где супруг снимал квартиру. Когда они поженились, Идалия поставила условие, что в казарме жить не будет – казённая квартира слишком мала для приёмов многочисленных гостей и осуществления честолюбивых планов. А планы у неё были грандиозные – стать первой красавицей Петербурга. Для этого у Идалии были все данные. Медный, выгодно отливающий тёмным золотом цвет волос, голубые, с длинными ресницами, выразительные глаза, вздёрнутый носик, придающий даже в тридцатилетнем возрасте её лицу чуть детское выражение, – всё это вкупе свело с ума не одного офицера кавалергардского полка. Идалия упивалась постоянным, несомненным успехом. И это после многих лет внутреннего унижения в детском возрасте.

Она не любила вспоминать детство, но знала, что злые языки иногда шептались у неё за спиной о её незаконнорожденном происхождении. Отец Григорий Александрович Строганов принял её в свою семью только как воспитанницу. Имя Идалия де Обертей она получила от жены графа. Но только имя. Права называть женщину матерью она тоже не получила. Поговаривали, что графиня была вовсе бездетной, а Идалию Строганов прижил от одной француженки – гризетки или модистки. Идалия не хотела об этом слышать, но в душе иногда чувствовала ту лёгкость и весёлость нрава, которую подмечала только у француженок.