Светлана Ильина – Агапэ (страница 6)

Однако Игнат даже не повернулся к ней.

— Пошли, Ваня, мы всё…

Выйдя на лестничную площадку, он достал из-под куртки пачку листков и, оскалившись, многозначительно показал Ивану.

— Списки офицерья у нас и в Москве. Подполье оттуда тянется. И расписки тоже здесь.

— Вы, господа, всё пишите расписки, чтоб денежки по ним же получать, но невдомёк вам, буржуинам, что из-за них вас могут расстрелять, — потирая руки, вдохновился Мигулькин.

Игнат даже приостановился на ступеньках.

— Это ты сейчас сочинил?

— Ага, — выпятив грудь, кивнул крепыш.

— Молодец, талант!

— Нет такого слова — буржуин, — мрачно заметил Иван.

— Завидуешь? Духовного звания, так сказать, а завидуешь. Грех это, — показывая неровные зубы, протянул крепыш.

— Да пошёл ты, — отвернулся Иван, вдруг почувствовав тоску.

Ему явно не нравилось ни то, что они делали, ни компания напарника. Мигулькин, когда улыбался, становился похож на глупую лошадь, однако лошадью, которую вот-вот забьют, почему-то ощущал себя Иван.

Вечером в тот же день поручика Громова арестовали. Игнат потирал руки от удачи.

— Такое дело раскрыли… Ишь, контра… Прям в сердце, можно сказать, забралась к нам… Краевский к награде обещал представить.

— Товарищ Игнат, так может, мы это… того? — ухмыляясь, Мигулькин недвусмысленно пощёлкал по горлу, — отметим, так сказать?

Игнат мгновение смотрел, не мигая.

— Хорошее предложение… А у нас и закусон есть, да, Ваня? Доставай…

К богатому по нынешнему времени столу подтянулись чекисты и с других отделов. На минуту забежал Краевский, выпил, кратко поздравил, почему-то косясь на Ивана, и быстро убежал. Мигулькин стал душой компании, травя без остановки то анекдоты, то частушки собственного сочинения. Ребята гоготали, а Ивану вдруг показалось, что он снова на фронте, и на сердце вползла смертная тоска. Самогон не помогал — веселее не становилось. Будто почуяв его состояние, Игнат подсел рядом и приобнял за плечи.

— Чего приуныл, Ваня? Можно сказать, герой, а рожа кислая.

— У меня не рожа, а лицо, — огрызнулся он, повышая голос из-за гогота за соседним столом.

Игнат сверлил его тёмными глазами совсем близко. Сквозь сизый дым от папиросок лицо его было едва видно.

— Да, браток, непривычно тебе с нами, понимаю. Хоть и повоевал ты, потянул солдатскую лямочку в окопах, а дух поповский в тебя въелся сызмальства. Как ты будешь служить-то у нас? Тебе ж все здесь чужие. Зачем ты здесь?

— В люди выбиться хочу — вот зачем, — пробурчал Иван, — жениться хочу на… одной… А она за бедняка не выйдет.

— Эх, Ваня, если б ты не был так похож на моего сыночка да ума поменьше было бы, то и не взял бы я тебя в свой отряд, — Игнат снял руку с его плеча и потянулся за стаканом, — нет, не взял бы… Видишь, ты всё о земном, о матерьяльном, так сказать…

— А вы о небесном, что ли? — ухмыльнулся Иван.

— Нет, мы… об идее, понимаешь? Нам небо не нужно с вашим Богом, нам земля нужна, но с нашими законами и идеями.

— К-какими же идеями? — тоже глотнув мутного самогона, спросил Иван.

— Идеей справедливого мира. Ладно, не боись, я из тебя сделаю человека… Ты вроде у нас гра-а-амотный… Небось и Достоевского читал? — вдруг пьяно выдохнул Игнат прямо в лицо Ивану.

Иван от неожиданности отпрянул.

— Кого?

— Чо смотришь? Думаешь, я книжек не читал? Читал, ещё как… После революции пятого года в Трубецком бастионе, в одиночке сидел до суда. От тоски всё перечитал… Эх, Ваня, не понимал твой Достоевский…

— Почему он мой-то? — пьяно стукнул по столу Иван.

— Тише, тише… Почему твой? Ну не твой, ладно… Хотя нет, твой, поповский. Моего любимого Раскольникова-таки к покаянию, так сказать, привёл… Тот сначала, конечно, сильно проявил себя — гадину-процентщицу топором зарубил, а потом слабину дал.

— Так тебе Раскольников нравится?

— А тебе нет, что ли? Ты хоть читал книжки-то или всё в своих церковных талмудах копался?

— Читал, — огрызнулся Иван, — пограмотней тебя буду. В церковных книгах разобраться — не фунт изюму съесть. И чем тебе этот убивец полюбился?

— Он же настоящий революционер, Ваня! Правильно он рассуждал, ох и правильно… Я даже, помню, выписал для себя, чтобы разобраться хорошенечко. Ведь как он своем Разумихину и следователю этому, Порфирию (тоже, кстати, занятный старикашка, ловко допрашивает!) излагает, мол, преступления великих людей относительны и многоразличны… — Игнат на мгновение замолк и мысленно посмаковал эпитеты, — и требуют они разрушения настоящего во имя будущего. Чуешь? Мы-то то же самое говорим. Во-о-от, без разрушения никуда. А Раскольников дальше идёт: “Но если ему надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя, по совести, может, по-моему, дать себе разрешение перешагнуть через кровь…”

— Так и написано? — засомневался Иван, — ты наизусть, что ли, шпаришь?

— Я ж говорю тебе, дурачок, заучил в одиночке сидючи… Что мне там делать-то ещё было? Хоть с Раскольниковым поговорил… Умный был парень. Только не пришло его время, эх, не пришло, вот и не поддержал его никто. Софья — ещё та дурочка, из-за папаши на панель пошла. Да-а, времечко такое было… Ну ничего, мы новый мир построим. И Раскольниковых нам нужно побольше — первосортных, так сказать, людей.

— И как же определить, кто первый сорт, а кто второй?

— Да очень просто, — Игнат оскалился, показав крупные желтоватые прокуренные зубы, — кто не согласен терпеть эту жизнь, борется, тот и достоин лучшей жизни, а кто терпит… Знаешь, как таких блатные называют? Терпилы. Ты-то кто, Ваня, есть ли у тебя силушка внутри?

— Есть! Я не терпила, — со стуком ставя стакан, отрезал Иван.

— Верю, верю, не зря я на тебя глаз положил ещё там, на фронте… По виду ты тихий, а внутри зверь в тебе, точно как у Раскольникова, да и у меня, — усмехнулся Игнат. — Поэтому ты и глаза прячешь. Ну-ну, не вскидывайся, это твоё дело. Даже лучше, что не раскрываешься всякому. Только я тебя всё едино читаю… Сразу заприметил, что ты Мигулькина ко мне заревновал. Так ведь? Так… Но он тебе не соперник и не враг. Враг у нас один — контра… Сделаю я из тебя человека, Ваня, гадом буду, но сделаю. Ты мне заместо сына. По родному отцу-то не скучаешь?

Иван вспомнил ушедшего в вечность старичка. Будто в другой это жизни было…

— Вспоминаю, да редко. Как на фронт ушёл, так мы больше и не свиделись. Отец Елизарий его схоронил.

— Елизарий… Это кто? Поп ваш деревенский?

— Да, — неохотно подтвердил Иван.

В пьяной памяти отчётливо всплыло, как он в ярости выбил скамейку из-под ног батюшки… Что с ним тогда стало? Щёки от стыда загорелись, но Игнат в сизом дыме ничего не заметил.

— Слушай, а храм-то у вас большой? Оклады там ценные есть? — понижая голос, спросил Игнат.

— Да всё старьё, иконы — доски, — отмахнулся было Иван, но осёкся: — ах, да… недавно деревенские скинулись да сделали на Богородицу большой серебряный оклад.

— Серебряный? Большой? — Игнат, казалось, протрезвел, — чего ж ты раньше молчал?

— А что?

— Да то, что страна наша молодая в средствах нуждается, а попы, ироды контрреволюционные, серебро да золото по тайниками прячут. Нам нужно этот оклад экспроприировать. Я, кстати, тут ещё про некоторые храмы узнаю по округе, и поедем на изъятие церковных ценностей.

Иван прикусил губу, боясь даже представить, как отреагируют на это деревенские и батюшка Елизарий. Словно зверь, Игнат учуял опасность.

— Чего напрягся, Ваня? Ты должен решить — с кем ты? С нами или с попами? Сейчас решай, сейчас! — крикнул он так громко, что гомон на секунду прекратился и все посмотрели на них.

— Да с вами я! Допёк ты меня допросами! — в ответ разъярился Иван.

Только кричал он не столько на Игната, сколько на свою совесть, что больно сжала грудь.

Глава 5

В Нижний Новгород Елизарий ехал наполовину со страхом, наполовину с грустным любопытством — что-то ещё изменилось в некогда купеческом богатом и шумном городе?

Перво-наперво поразило неустройство городских улиц. Между сугробами, по “козьим тропам”гуськом продвигались люди, опасливо поглядывая наверх, где грозными хрустальными копьями свисали сосульки. Ненамного лучше была ситуация на дороге. Трамваи выстроились таким же гуськом — электричество всё время отключалось.

Исчезло былое оживление, что бывало на Масленницу. Не звучала из трактиров музыка, не витал запах блинов. Сталкиваясь на узких тропинках, люди опасливо прятали взгляд. С приходом к власти большевиков в душах горожан всех мастей поселился страх. Власть опасалась вооружённого восстания, а люди боялись власти. Словно лесные хищники, вооружённые отряды рыскали по городу в поисках противников революции. То тут, то там со зверским рёвом из-за пробуксовки в снежной грязной каше, проезжал грузовик, ощетинившийся штыками сидевшего в нём отряда.

— Куда ж всё катится, Господи? — бормотал Елизарий, осторожно ступая на скользкий тротуар, весь покрытый ледяными кочками.

Ответа на этот вопрос не было ни у кого.

Пару раз чуть не упав, Елизарий всё-таки дошёл до архиерейского домика. Владыко Иоаким встретил его тепло, но выглядел уставшим и необычайно вялым. Голубые глаза немолодого архиерея словно потускнели, а борода и волосы потеряли всегдашнюю ухоженность — седые волосы растрепались и торчали в разные стороны. Странно и неуютно выглядело и жилище Владыки. По углам, прямо на полу, лежала одежда вперемешку с обувью.