Светлана Гончаренко – Прошлой осенью в аду (страница 5)

— Почему бы не попытаться? Это ведь не значит, что все обязательно сложится. Мы, может быть, и не подходим друг к другу интеллектуально, духовно. В интимном плане, наконец… А если да? Что, если да, Юля? Я так устал!

Черт бы побрал его усталость! Тут, конечно, ожидается, что я сказала твердое «нет». Но я снова ничего не сказала. Мне было грустно, в основном оттого, что я одинокая тридцатипятилетняя (это окончательная правда!) женщина со скромной учительской зарплатой. У меня куча проблем, и я не могу просто так разбрасываться приличными вариантами. Время! Моему сыну четырнадцать лет. Я и не заметила, как он вырос. Я долго была молода, беспечна, я так радовалась, что ребенок почти все время торчит у бабушки, моей мамы, а я свободна, могу заниматься собой, могу себя развивать, могу устраивать личную жизнь. «В мягких муравах у нас!» Макс вырос и теперь непонятен мне как, инопланетянин. Он не любит со мной разговаривать. Он практичнее и трезвее меня. А я? Личную жизнь так и не устроила и все так глупо, глупо, глупо!

Я хочу замуж. Я еще больше, может быть, устала, чем этот нелепый физик— рогоносец. Что же мне делать?

— Я вижу, вы не против? — рогоносец облегченно вздохнул. — Может, сегодня же и встретимся? Вечерком? У вас? Мне противна моя квартира, там все напоминает…

Он сник и всхлипнул носом — наверное, вспомнил бесподобные кривые ноги. Но он взял себя в руки и продолжил:

— Итак, вечерком? Я почему-то представляю, что это будет вечер при свечах. Вы такая понимающая, тонкая, чуткая. Мне кажется, вы любите свечи, тихую музыку, мягкую мебель, уют… Все романтичное… В полседьмого не рано? Адрес ваш я знаю, у секретарши выписал. Итак, в полседьмого?

Я согласилась на полседьмого, и мне тут же пришло в голову, что придется готовить романтический ужин. Какое блюдо можно считать романтическим? Манную кашу с хреном? Вот не было хлопот! У меня своих забот полно. Хотя бы эта визитная карточка…

— Скажите, Евгений Федорович, — вы ведь научный работник в некотором роде — позволяют ли современные технологии такие штучки, чтобы вдруг с бумаги исчез напечатанный текст, а вместо него появилась бы запись карандашом? — спросила я Чепырина. Мой вопрос явно застал его врасплох. Он солидно крякнул и пожал плечами:

— Кто его знает? Я в детстве читал что-то про симпатические чернила. И про то, как Ленин с Крупской молоком переписывались. Может, сейчас это дело как-то вперед шагнуло? Не знаю, не знаю. Очень даже может быть. Вы лучше у химички, у Ады Ильиничны спросите. Это все-таки к химии ближе…

— Скорее к алхимии, — вздохнула я. Мне неизвестное никогда не нравилось. — Или вот! Можно ли сделать реакцию, пусть химическую, чтоб из плотной бумаги, на какой печатают визитные карточки, вдруг сам собою вышел тоненький листочек? В голубую клеточку?

— Ну, это уж совершенная ерунда, — уверенно заявил Евгений Федорович. — Даже и нехимику ясно, что ерунда. Вы что, викторину к классному часу готовите? Не берите данных из газет, там одно вранье. Лучше использовать специальную литературу. Я могу кое-что рекомендовать. А эти ваши метаморфозы с бумажками — абсолютная ерунда.

Я с надеждой глянула на Ньютона и на Фарадея, но и они не оставили никакой надежды. Их кудри, бакенбарды и ехидные улыбки, казалось, подтвердили слова Чепырина: ерунда! ерунда! ерунда!

Глава 3. Смерть милиционера

Надо сказать, что внешность у меня романтическая (большие голубые глаза, тонкая талия, в улыбке что-то невыразимое), но сама я не слишком романтична. Например, свеч у меня нет. То есть имеются обычные свечи из хозмага, вставленные в бутылки из-под кетчупа. Я их зажигаю, когда отключают электричество. Даже если глядеть на них под музыку Вивальди, ничего поэтического не увидишь.

Свечи я оставила на потом. Сначала нажарила кучу котлет и сделала два салата. При свечах, если не приглядываться, вполне будет прилично. Затем я помыла голову и накрасилась. В общем, я понимаю маньяка. Даже после нервных встрясок на меня заглядеться не диво. Воспряв духом, я продолжила подготовку к романтическому ужину. Это мероприятие поначалу не рождало во мне особого энтузиазма. И Евгений Федорович мне не слишком нравился, и маньяк страшил, и Фартуков с его визитной карточкой не шел из головы. Но постепенно я вошла во вкус, и скоро нерешенной осталась только проблема свеч. Бежать за какими-нибудь нарядными витыми в универсам не хотелось. Во-первых, если я экономлю на маршрутке и из-за этого рискую быть растворенной в кислоте, то чего ради тратиться на сомнительного физика? Обойдется котлетами. А во-вторых, я боялась. Я шарахалась на улице от каждого белого плаща. И откуда их столько взялось? Из Турции завезли? Потом я убедила себя, что маньяк мог вполне и переодеться (все-таки белое бросается в глаза), и стала вздрагивать при виде любой высокой мужской фигуры. Это оказалось еще хуже, ведь наружности маньяка я не запомнила, я только знала, что лицо у него белое и ужасное (но в тот вечер он мог специально напудриться!). Я была в отчаянии и старалась пореже выходить из дому. Поэтому и романтизм надо было нагнетать домашними средствами.

Я со вздохом огляделась: ничего подходящего! Вдруг я увидела в буфете две большие керамические кружки. На них были нарисованы какие-то коричневые горошки, а также Пушкин с Лермонтовым… Оба поэта выглядели веселыми, толстощекими и очень походили на армян. Это был подарок бывших учеников — у каждой учительницы полно в шкафах подобной дряни. Я вытащила кружки и нашла их форму довольно оригинальной. Что, если поставить в них мои хозяйственные свечи? Нет, сильно крениться будут. Тут я вспомнила, что на балконе стоит ведерко с песком. Посыплю-ка я в кружки песочку; свечи сразу встанут, как влитые. Хорошо, что Макс, уходя к бабушке, кота забрал, а песок забыл.

Только я подумала про Макса, как он объявился сам — позвонил по телефону.

— Мам, — сказал он фальшивым голосом, — я соскучился.

Я сразу поняла, в чем дело:

— Я тоже соскучилась. Давай, мальчик, завтра! Завтра после школы приходи, и мы все твои проблемы решим. Я нажарила котлет, купим мороженого, и…

— Лучше я сегодня ночевать приду.

Вот некстати! Чепырин репетировал Макса в прошлом году, когда ребенку грозила двойка в третьей четверти. В результате Макс получил четверку и стал Евгения Федоровича за глаза звать Скумбриевичем. Не хватало еще, чтобы мы втроем воссели при свечах! А если учесть, что Чепырин собрался изучить наше с ним соответствие в интимном плане… Нет, никаких Максов!

— Я понимаю, почему тебе у бабушки не сидится. По какому схватил двойку? — строго спросила я.

— Не в этом дело, — начал было бойко Макс, он большой мастер демагогии.

— И все-таки? — перебила я.

Он нехотя признался:

— По химии… И по географии.

— Позор! Ладно химия, но география! Такой никчемный предмет! Сиди и учи!

— Я не могу. Мня бабушка пилит. Мне нужно успокоиться, нужна сосредоточенная обстановка.

— Этого я тебе сегодня обеспечить не могу. Сиди у бабушки и учи. Что это у вас там за крики? Опять твои приятели в фишки играют?

— Нет. Это рожает сеньора Жанна.

— Какая Жанна?

— Из сериала «Муки любви». Стонет, как конь. И по-твоему, это обстановка для географии? Мам, я уже сумку собрал… Барбос мяучит… — захныкал мой ребенок.

— Нет, — отрезала я. — Завтра сколько угодно, но сегодня — ни-ни. И не вздумай притащиться самовольно! У меня важная встреча.

Из трубки донесся выразительный вздох:

— Ну, мам, что ты вечно со мной, как с маленьким? Что, нельзя сразу было сказать, что вариант придет? Причем тут география? Я что, понять не могу?

Подслушанным словом «вариант» он с раннего детства именовал претендентов на мою руку и сердце.

— Какой вариант? — смутилась я. Я — плохая мать. Я не пускаю домой родного сына, потому что собираюсь ублажать чьего-то брошенного мужа, к которому не испытываю ни малейшего влечения. Боже, боже!

— Да ладно, мам, я у бабуни перетерплю, — серьезно сказал Макс. — Я что, не понимаю, — трудно без мужика. Пока!

Про мужика мой ребенок сказал так по-взрослому весомо, что я озадачилась, что же он имел в виду. И густо покраснела, глядя на армянский нос Лермонтова с кружки. Макс вечно ставит меня в тупик. Он все про меня знает, а я о нем не знаю ничего.

Из замешательства меня вывел звонок в дверь. Господи! А я все еще в халате и не подсыпала под романтические свечи кошачьего песку!

Я глянула на часы: только шесть. Чего это Чепырин притащился раньше времени? Сильно проголодался? Какой он все-таки противный!

На пороге стояла всего-навсего Наташка. Она ворвалась ко мне, как всегда, бурная, шумная — глаза сияют, щеки блестят, слова скачут.

— Юлька, я за тобой! — вскричала она. — Пошли ко мне срочно! Я сама не предполагала, что так выйдет, а то бы позвонила! Да я и хотела позвонить, но Вова утопил мобилку в сыром джеме, в тазу, и она там всю ночь лежала, а теперь молчит. Вот я сама и прибежала. Для тебя мне семь верст не околица!

Вова, утопивший мобилку — третий муж Наташки. Интересно, что всех ее мужей звали Вовами, и они были похожими, как родные братья — все кругленькие, все пузатенькие. Все лысые. Наташка и сама кругленькая, низенькая и страшно энергичная. А вот насчет верст она хватила лишку: прибежала всего-навсего из дома напротив. Две минуту ходу через двор.