Светлана Гершанова – Милостью Божьей (страница 3)
Взрослые не обращают внимания, но дома заставляют меня дарить ей игрушки:
– Она к тебе в гости пришла, гостям у тебя должно быть хорошо, тогда они придут снова!
Вопли о справедливости пресекаются:
– Как она себя ведёт, её дело, а ты должна быть доброй девочкой.
А вот мы с папой стоим под окном большого дома, куда мама пошла за братиком. Окно высоко, мамино лицо видно еле-еле, но папа такой весёлый!
– Теперь всё будет хорошо, теперь всё в порядке!
И я безоговорочно верю в это.
В белоснежной комнате детской консультации женщина-врач улыбается:
– Смотри, детка, какого братика мама тебе в капусте нашла!
– Ничего подобного, какая капуста! Мы его выродили.
Врач кладет Вовку маме на руки, и несёт меня показывать своим коллегам:
– Нет, вы подумайте! Они с мамой его выродили!
А вот мама обнимает Вовку:
– Ты моё счастье в коробочке…
– И я счастье! И я в коробочке!
– Ланочка, ты просто счастье, без коробочки. В коробочке маленькое счастье.
– И я хочу в коробочке! – И мама обнимает меня. Она только до войны меня и обнимала.
И ещё хорошо помню праздники. Дом полон гостей, шумно, весело, мама у пианино, играет и поёт:
Только до войны она и пела.
Помню демонстрацию – запруженную людьми улицу, шары, цветы, плакаты…
Как-то сидела, взрослая, вечером в праздник на кровати, обняв колени, одна в пустой тихой комнате. И стихи…
Тишина
Кто-то сказал из древних: «Пусть прошедшее станет прошлым». Сколько раз я повторяла это! Не становится.
Раннее утро, воскресенье. Мы с Вовкой лежим тихо и ждём, когда папа с мамой проснутся. И вот он, весёлый мамин смех, она после войны никогда так не смеялась. Мы бежим босиком в мамину кровать, она у нас называлась мамина, хотя была и папина тоже!
Четверым в ней тесно, и я верчусь, верчусь, пока папа не уходит. И мне так радостно!
Всю жизнь потом эта боль, – я сама захотела, чтобы папа ушёл. И он ушёл – навсегда, навсегда, навсегда!
Не становится прошедшее прошлым, Что за наказание – память сердца!
А может, это дар?
Осколки возникают сами собой, не выбирая места и времени. Одни уходят в тень, чтобы больше никогда не возвращаться, другие возвращаются снова и снова, как на киноленте, замкнутой в кольцо.
Вот меня ведут в гости не к родным, а к первой моей подружке. Мы познакомились на ёлке, и пристаём к родителям, чтобы нас водили друг к другу. Меня закутывают в шаль и ведут куда-то вверх по железной лестнице к любимой моей Анечке.
Какое счастье! Впереди долгий вечер, полное согласие, и сон в обнимку под одним одеялом.
Я отправилась искать Анечку, как только мы вернулись из эвакуации. Помнила железную лестницу, одну только лестницу.
В соседнем дворе, где была такая лестница, обошла все квартиры. Звонки не работали, да я бы и не достала до звонка.
Стучала в дверь, мне открывали.
– Извините, здесь живёт девочка Аня? Мы были подругами до войны.
– Здесь такой нет. Это в нашем доме? Ты хоть номер квартиры помнишь?
– Я помню только железную лестницу.
– Конечно, ты ведь была такой крохой.
Наверно, взрослые думали – война расшвыряла родных и близких, а тут маленький заморыш ищет такого же. Сколько им было до войны, что успели подружиться?
Я так и не нашла её. Может, они уехали, как мы, в эвакуацию, и остались там навсегда? А может, мы с ней проходили по одной улице, так никогда и не узнав друг друга?