Светлана Гарусова – Очень взаимно (страница 6)
Сила жить… Как бы ни было темно и безысходно. Суметь выстоять на краю дано не всем. Только ли самый сильный справляется с этим? Не слабость ли духа уводит от края пропасти? Дух может быть разным. Лёгким и прозрачным как воздух над морем. И крепким и прочным как скалы над этим же морем. Мне кажется, что понимание и чувствование одного из этих состояний и движет человеком на самом краю. И ты либо остаёшься на вечной и прочной земле жить дальше и идёшь по тверди земной в меняющуюся жизнь, какой бы сложной она ни была, либо тебя уносит лёгким птичьим пёрышком навсегда от грешной земли в голубое ангельское небо. Даже если видишь ты его свинцовым и давит оно невыносимой гранитной тяжестью, не давая оторваться от земли навеки.
Попросила у хозяйки отеля Ирины взять книгу в номер, принесла, читала в ночи и не знала, как смогу вернуть её назад, на полку. Не выдав своё большее, чем коротко поведал в первый день Василий Николаевич, знание о судьбе его Юлии, спросила, можно ли где–то купить эту книгу. И чудо, подарок, простой и короткий его ответ: «В Морском музее, здесь, на Соловках, должна быть». Не ошибся, была. Теперь со мной. Читаю понемногу, погружаюсь в иные Соловки. Иные ли? Пожалуй, нет. Такие, какими я почувствовала их глубин–ной своей сутью. Суровые и нежные. Прозрачные, лёгкие и невероятно тяжёлые, как якорь, который никогда и никому не поднять. Невзрачные, сотканные из полутонов, и слепяще яркие, как июльское невероятное солнце наших дней на островах. Так бы и запомнили это путешествие в жарких и ярких красках зелени, голубизны неба, синевы моря, малиновых отсветов рассвета, багряных закатов и непорочной белизны чаячих крыльев. Спас последний день — небо суровело, срывался дождь, налетал порывами ветер, гудел в бойницах стен монастыря. Сюда мы снова пришли все вместе, с Василием Николаевичем, как в первый день. И круг замкнулся. Круги на воде, круги башенных пространств, кружки дождевых капель в пыли монастырского двора, круги колоколов — звонницы и снятых, нашедших покой в укромных уголках обители.
Покой. Снова много смыслов и образов. Отчего–то вспомнилась левитановская картина «Над вечным покоем». Так похож сюжет пейзажа на соловецкие островные виды с их небольшими деревянными часовнями, посеревшими просолёнными досками и чешуйчатыми луковками куполов. Истинная северная, такая непритязательная красота. По словам писателя и публициста Василия Михеева, полотно «Над вечным покоем» — «симфония, странная с первого раза, но неуловимо охватывающая душу, стоит только довериться её впечатлению». Как же это верно и по отношению к Соловкам! Неуловимые движения души, тронутой сначала просторами беломорскими, а потом тихими пейзажами соловецких островов, как лёгкое покачивание колоколов, до того момента, пока язык колокола не коснётся его тела. Доверилась, и музыка колокольного звона маленькой церквушки на Большом Заяцком острове стала фоном моих впечатлений от этой поездки. Звучит она и сейчас в моей душе. Недавно узнала, что Левитан писал «Над вечным покоем» под музыку Героической симфонии Людвига ван Бетховена (Симфония № 3 ми–бемоль мажор). И неожиданно: писался этот пейзаж большую часть времени в Тверской губернии, у озера Удомля в имении Гарусово, принадлежавшем Аракчеевым — дальним родственникам графа Алексея Аракчеева, того самого, известного нам из учебника истории. Извитая ниточка моей нынешней фамилии и здесь выглянула вдруг из полотна. Или это я сама её вытаскиваю?..
А образы соловецкой земли, природы, деревьев, зверей и птиц остались не только на фото. Они прекрасны в картинах, которые увидела иллюстрациями к книге «Вкус заката». Ещё одно открытие для меня — работы художницы Екатерины Седачевой. Такие простые образы её графики — птицы, рыбы, водоросли, камни, фигурки людей — завораживают, отпечатываются в памяти. Живое и неживое, земля и небо, камень, крыло, рыба, тонкая линия берега словно спускаются с рисунка и оживают. Память у всех разная. У меня — больше чувственная и образная. Быть может, образы, появившиеся на страницах книги, которую я неслучайно взяла с полки небольшой гостиничной библиотеки, — ангелы–проводники? Доверилась им легко и не пожалела.
Эффект «Крузенштерна»
Пятидесятиметровый бом–брам–рей «Крузенштерна» дался нелегко: дыхание перехватывало, горло сохло, сердце порой останавливалось, но неведомая сила подталкивала меня вверх и вперёд, а в голове звучал голос любимого нашего старшего боцмана Привалова: «Вы сможете! Джомолунгма по сравнению с этим — ничто!» Сравнивать мне было не с чем, но эта его вера в нас, воспоминание о его взгляде, его глазах с глубоким озером скрытой от всех боли, были для меня в тот момент маяком. Я выплыла из своего озера нескончаемой боли по давно погибшему сыну, встала, пошла, а теперь поднималась на верхушку мачты, чтобы полететь.
Вниз наказывали не смотреть, страховка — чистая условность при подъёме, потому что карабин пристёгнут к тебе самой на поясе, не скользит ни по какому тросу, как представлялось раньше. И только когда ты становишься на рей, перемещаешь её и пристёгиваешь себя карабином к тросу вдоль рея, она становится реальной.
Пристегнула, прошла вправо, освобождая место для поднимающегося следом за мной Володи, и… Замерла, пропала навсегда в том вселенском просторе, который открылся моему взору.
Земля круглая! Теперь я это знаю точно. Сияющий синий простор, по которому рассыпаны золотые и серебряные искры гребешков волн, мягко изгибался на горизонте, плавно переходя в бескрайнее небо.
Страх исчез, растворился, и я даже не знаю в чём: в темно–синих водах Северного моря или в голубом манящем небе. Подняла глаза, пытаясь увидеть границу, где оно бы кончалось, крючочек, облачко, за которое можно на всякий случай зацепить свою внутреннюю невидимую страховку. Ничего нет. Страха нет, крючочек не нужен. Тот, кто ведёт нас вверх и держит крылья после взлёта, мудр. Он всё знает, и всё происходит в свой час. Этот час — мой!
Вдали промелькнула белой стрелой чайка, маня за собой, лёгкий ветер погладил лицо, шепча на ухо: «Ничего не бойся, отпусти руки, поймай меня, удержу тебя в потоке!» Пальцы разжались легко, руки как крылья оторвались от троса, ушли в стороны. Подалась вперёд, навстречу ветру, небу, морю, горизонту и солнцу, растворённому в них. Вдохнула глубоко эту волшебную смесь солёного морского воздуха, солнечного света, попутного ветра. По телу пробежали мурашки, заводя мой мотор. Сердце гулко ухнуло рындой и разлетелось на мириады сияющих звёзд внутри. Звёздные эти потоки хлынули из распахнутых моих глаз цвета Северного моря, и я взлетела!..
Откуда она взялась, эта моя мечта о парусах «Крузенштерна»? Сначала были Ассоль и алые паруса, увидеть которые на горизонте мечтает любая девочка. Хотя кто–то всё же ждёт принца на белом коне. Но какой конь, даже самый прекрасный, сравнится с парусником? Я любила море и ждала паруса на горизонте. Алые паруса с возрастом бледнели. Почему, спросите вы? Взрослая жизнь вырастала из юности так же, как день идёт на смену утру, и алые паруса теряли рассветные краски. Паруса наполнялись солнечным ветром и белели от накатывающих на корабль волн. Парусник приближалсяк берегу, на борту стали различимы буквы. Длинное слово, буквы красивы, как чайки, рядком усевшиеся на парапет, — КРУЗЕНШТЕРН.
Чайки вдруг сорвались, потревоженные чьими–то близкими шагами, разноголосо закричали, закружили над берегом, взмывали вверх, скользили вниз, и их крики постепенно сливались в волнующую мелодию. Чайки уносились прочь от берега, в мелодии становились различимы слова. Я стояла на берегу, а вслед за потревоженными мною птицами улетала в морские просторы песня:
Мелодия была такой щемящей, что хотелось вместе с нею и чайками лететь в морские дали ветром, наполнять собой огромные белые паруса, отдыхая недолго, обняв покрепче рангоут…
Годы шли, бежали, летели, и паруса становились всё белее — они пропитывались солью тайно пролитых слёз. Нет, уже не девчоночьих, а взрослых, женских, материнских. У матери, потерявшей сына, они никогда не иссякнут. Даже если никто и никогда не видел их на твоём лице, озеро твоей души с каждым годом становится всё глубже и солонее. А когда там случается буря — да–да, там, конечно же, может штормить! — тебя качает из стороны в сторону, как на настоящей палубе, если случается попасть кораблю в непогоду. И хочется спрятаться в маленькой каюте, свернуться калачиком на узенькой шконке, укрыться с головой одеялом, забыться, уснуть и больше никогда не просыпаться. Потому что каждое утро снова и снова возвращает тебя в жизнь, в которой больше нет рядом твоего ребёнка. И неважно, сколько ему было лет, когда он покинул этот мир. Для родителей ребёнок остаётся всегда ребёнком, даже если вам посчастливилось дожить вместе до его старости.
Те, кто терял детей, меня поймут. И матери, и отцы, хотя в нашей культуре не принято, чтобы мужчина плакал — мужские слёзы считаются признаком слабости. Кто может, кто вправе сравнивать материнское или отцовское горе по ушедшему раньше родителя ребёнку? Никто. Ни у кого нет таких прав. Чаша этого горя у каждого своя, иногда она так велика, что становится озером, морем, бескрайним океаном. И ты в своём горе безропотно готов принять наказание, потому что жаждешь быть наказанным за преждевременную смерть своего чада, потому что чувство вины преследует тебя и не даёт жить, спать, есть, пить. И ничьи утешения, увещевания не уменьшают твою боль, не ослабляют чувство вины. Каждый с этим справляется в конце концов сам, потому что нужно жить, потому что ты не один, рядом — родные, друзья, друзья твоего ребёнка и ещё много–много людей, которым ты можешь быть нужен. И твой ушедший ребёнок тебя не простит и не примет, если ты специально уйдёшь вслед за ним.