Светлана Еремеева – Семь сувениров (страница 30)

Когда журналист проезжал мимо пересечения Дворцового моста и Дворцовой набережной, он увидел Игоря в окружении каких-то приятелей. Они только что перешли мост и стояли на светофоре. Внук Волкова был примерно на голову выше своих друзей. Очки поблескивали в солнечных лучах. Белая футболка плотно обволакивала тело, развивалась на ветру. Рядом с ним суетился невысокий паренек с волосами, выкрашенными в ярко-зеленый цвет. Игорь отчего-то напомнил Николаю в тот момент то ли средневекового рыцаря, то ли немецкого романтика периода Новалиса и Шеллинга. Облик его был каким-то нездешним, немного неземным и не сегодняшним. Он вроде бы вписывался в новое время, но, одновременно, как-то очень гармонично противоречил ему, его современность еще только парила над поверхностью настоящего. Оглянувшись на мгновение, Николай рванул вперед, оставив Игоря и его спутников позади.

По прибытии на Литейный Николай в сопровождении сотрудника учреждения прошел в специальную комнату, где для него уже был приготовлен стол, где лежали три горки папок и старый магнитофон с кассетами. Режиссер зажег лампу и сел за стол. Сотрудник вышел, закрыл за собой дверь. Николай пристально посмотрел на три кипы с делом Радкевича, взглянул на кассеты, магнитофон и решительно потянулся к самой верхней из папок.

Она вся была буквально изъедена вклеенными на ее страницы небольшими вкладышами – тонкими и толстыми полосками бумаги. На каждом пожелтевшем от времени листе виднелись фотографии и различные надписи. Он наконец смог подробно разглядеть лицо маньяка. Он действительно был очень хорош собой. Высокий, стройный, спортивный. От лица вообще глаз не оторвать. У него был какой-то особенный, глубокий взгляд. Так и впивался тебе в самую душу. Глаза темно-карие, с длинными ресницами, волосы вьющиеся, темно-русые, почти черные.

Николай перелистывал страницу за страницей. Вчитывался в детали жизни Радкевича, переписывал даты, копировал на планшет фотографии, схемы, таблицы. Он родился 5 апреля 1958 года. Вот фотография его матери, изображение его отца, его фотография в раннем детстве. Николай обратил внимание на то, что все они были врозь, ни одной общей фотографии не было представлено. Затем шел период детского сада. Было отмечено, что мать в этот период повторно вышла замуж. Затем у нее родилось двое детей. Вадим Радкевич действительно остался один лет с шести. Это было видно по фотографиям – не по-детски мрачный, оборванный, плохо и бедно одетый. Затем шли фотографии его школьных лет. Следователь очень много писал, пытаясь вникнуть в психологию его детской травмы. Именно в этот период (он был тогда во втором классе) он и стал свидетелем гибели ребенка во дворе дома, где жил с матерью и отчимом. Была зима, период зимних каникул. Мать тогда почти на весь день выставляла его из дома. Он болтался по школьным друзьям и соседям, но большую часть времени проводил на качелях в центре двора. Одним из таких злополучных для него дней он и увидел, как из окна пятого этажа прямо на асфальт полетел ребенок. Девочка упала, ударилась головой и сразу умерла. Он подбежал и долго смотрел на нее. Взрослые, выбежавшие из подъезда, еле оторвали его от лицезрения страшной картины. Один из соседей отвел его к себе, растер и дал горячего чая. Затем его проводили домой, и соседи видели, что мать даже не пожалела его, не поинтересовалась тем, что он только что пережил, она грубо приказала ему отправляться в свой угол и сидеть там тихо.

Эта картина смерти человека и последовавших за этой смертью событий что-то сделала с ним. Она осталась с ним навсегда, она преследовала его. Как понял следователь, только воспроизведение подобной ситуации, как бы копии того самого происшествия – особенно разглядывания крови, льющейся из раны убитого – приводили Радкевича в нормальное состояние, освобождали от ощущения холода, которое стало для него с той самой минуты настоящей болезнью, разрушающей его душу, его разум, а также и его организм. То есть соединились два фактора – нестерпимое ощущение холода и лицезрение льющейся струи крови, которая как бы заглушала чувство холода. Вот эти два фактора и стали самым страшным. Они и были (если так можно выразиться) первоосновами его преступлений. Не будь одного, не было другого – размышлял следователь. Холод он чувствовал из-за тонкой куртки, в которую его одевала мать. Кровь, от которой в зимнюю погоду исходил пар, а затем выпитый горячий чай у соседа, довершили дело, замкнули этот страшный круг, из которого Радкевич уже не смог вырываться. Еще до того, как спустя многие годы он оказался в тюрьме, он уже был в нее заточен. Вся его жизнь – его приступы, его боль – были его тюрьмой. Но в этой тюрьме, как понимал Николай, Радкевич был не только преступником, но и жертвой тех невидимых преступников, которые были виновниками его никому невидимой гибели. Да. Он умер тогда, в том дворе, в возрасте восьми лет, его душа улетела на небо вместе с душой той девочки, выпавшей из окна. На земле же остался кто-то другой. Кто-то никому неизвестный, скрытый, невидимый и очень опасный.

В одной из папок Николай нашел информацию о супруге и детях Радкевича. Он женился в двадцать пять лет. Первый ребенок родился вскоре, второй – через два года. По-видимому, это была хорошая семья, в которой все любили друг друга. Жена, когда давала показания, настаивала на том, что Радкевич очень бережно относился к ней и детям. Она замечала его странности, видела, что ему было плохо, даже водила его к психологу, но это не принесло никаких плодов.

Показания давали и его товарищи по работе. Все в один голос отмечали, что Вадим – прекрасный специалист, отзывчивый товарищ, многим помогал в делах и в личных ситуациях. Никто не мог поверить в то, что страшным маньяком, держащим в страхе весь город в течение более десяти лет, оказался именно он. Просили все перепроверить, тщательно разобраться.

Дальше шли папки, посвященные судебному заседанию: протоколы, фотографии, бесконечные списки фамилий. Радкевич впервые увидел родственников и друзей убитых им пяти женщин, ребенка и юноши. Они с ненавистью смотрели на него. Кто-то не выдерживал, пытался подойти к его клетке, но милиционеры отгоняли, не давали приблизиться к нему. С удивлением Николай читал о том, что на суде Радкевич раскаялся, просил прощения у родственников и все время повторял только одну фразу: Я хотел согреться… Мне нужно было их тепло… Я просто хотел согреться…

Краснов опять вспомнил последнее слово маньяка Печужкина. Тот ведь ни в чем не раскаивался. Он твердо повторял, что не сожалел ни о чем, что все делал правильно. И, если бы его не вычислили, то продолжал свое дело дальше – каждую ночь уводил бы в темный Битцевский лесопарк все новые и новые души.

Что двигало этими убийцами новейшего времени? – думал Николай. Это не были Раскольниковы, вообразившие себя Наполеонами. Это было слишком тонко, слишком интеллектуально для них… То была философия… Нет. Это были какие-то другие убийцы, не поддающиеся осознанию, непостижимые. Один из криминальных психологов, чьи работы цитировал Волков, писал по поводу маньяка-людоеда Джумагалиева, что он показался ему и не человеком вовсе, а явлением природы, какой-то чудовищной силой, принявшей случайно человеческий облик. Он же предполагал, что с человеком происходила мутация, страшная духовная трансформация. Эти маньяки были чудовищными исключениями из общего правила. Но именно они указывали на всецелое состояние общества. На запредельную стадию его духовного разложения. Эти люди были болезнью общества – его нарывами, гангренами, раковыми опухолями, но они были его неотъемлемой частью. Пока общество не осознает, что это общая болезнь, которую нужно лечить в рамках всего своего организма, будут возникать новые раны, новые нарывы… А через какое-то время тело совсем сгорит, разложится… и душа – пораженная общим недугом этого организма – умрет вместе с ним – неподъемным, истекающим гноем и кровью.

Николай потянулся к магнитофону и включил запись одного из допросов. Сначала слышался кашель. В кабинете Шахова как раз находился Волков. Кто-то налил в стакан воды, было слышно, как этот кто-то пьет воду. Наконец раздался голос Радкевича:

– Ну… И что вы хотите от меня услышать? – спросил он низким бархатистым голосом. Николая пронзило чувство диссонанса. У него никак не складывался единый образ этого убийцы. С одной стороны – красивая внешность, проникновенный, какой-то особенно завораживающий голос, а с другой стороны – семь убийств, совершенных с особой жестокостью. Более того – совершенных не из мести, не с целью ограбления, а как бы вообще без всякой цели. На фото он не производил впечатления больного человека. Он был полон сил и внешнего спокойствия. Ничто не выдавало в нем чудовища.

Послышался голос Волкова. Николай сразу узнал его – сиплый, усталый, прокуренный тембр.

– Расскажите о вашем предпоследнем убийстве.

– Это о каком именно? – переспросил Радкевич.

– Сентябрь 1992 года.

Радкевич долго не отвечал. Он собирался с мыслями. Было слышно, как тот, кто ходил по кабинету, наконец, сел в кресло и начал перебирать бумаги.

– Итак? – переспросил Волков.