Светлана Еремеева – Семь сувениров (страница 25)

Он долго бродил по берегу моря, затем плутал по темному парку санатория. Наконец, когда все окончательно затихло, после часа ночи, он пробрался в корпус, прошмыгнул мимо спящей дежурной за лифт и побежал вверх по лестнице. Жена не слышала, как он вошел в номер и проскользнул в ванную. Она показывала во время следствия, что ненадолго проснулась в ту ночь, уловила звук льющейся воды и снова погрузилась в сон. Тем временем, Радкевич, снял с себя всю окровавленную одежду, не забыв при этом извлечь из кармана брюк порванную цепочку своей жертвы, положил одежду в пакет, затем принял ванну, вышел в коридор, переоделся и снова покинул номер, чтобы избавиться от пакета.

Он вышел из парка санатория, перешел мост, спустился вниз, к реке Малая Сестра. Течение было быстрым. Он размахнулся и бросил мешок на середину водоема. Вода подхватила пакет и понесла прочь. Через час или полтора пакет должен был оказаться в Финском заливе. Радкевич долго смотрел ему вслед. Белая точка исчезла, он быстро вскарабкался обратно на мост и направился к своему корпусу. Когда он вернулся, все спали. Раздеваясь, в кармане сменных брюк он нащупал цепочку убитого парня. Он пристально посмотрел на то, как она золотилась в темноте, затем сжал ее в своей ладони. На душе было холодно. Но тело наконец согрелось.

21

Когда Николай оторвал взгляд от тетради Волкова, уже стемнело. Еще один вечер подходящего концу июля был посвящен этой запутанной истории из прошлого. Он сидел, потирая усталые глаза, и пытался анализировать только что прочитанное. Он сводил воедино все четыре эпизода, пытался их сопоставлять. Единственное, что их сближало, были приступы холода, неспособность Радкевича контролировать себя, желание побыстрее избавиться от боли. Волков в своем романе делал вывод, что следы этих приступов вели в детство, в ненависть матери. Он очень подробно нарисовал ее портрет. Он показал ее нелюбовь к сыну во всех деталях: и в словах, обращенных к нему, и в нежелании делать для него то, что делают обычно все любящие матери – покупать игрушки, красивые вещи, вкусную еду. Она ненавидела его – и ненависть проявлялась во всем, что окружало Вадима в детстве. Можно было бы обвинить ее во всем том, что творилось с Радкевичем, но Волков не делал этого. Он протягивал нить дальше. Мать Волкова ненавидела сына из-за того, что муж бросил ее в сложный период, и ей приходилось поднимать ребенка самой. Тогда муж становился гипотетическим виновником всего, что происходило с его бывшей женой и оставшимся в далеком прошлом сыном, дальнейшей судьбой которого он никогда не интересовался. Но Волков и тут не выносил никаких приговоров. Он объяснял, подробно, скрупулёзно доказывал, что этот человек никак не мог оставаться со своей бывшей женой. Уж слишком сложный у нее был характер. Если бы он остался, было бы только хуже. Он пускался в еще более глубокие объяснения. Приоткрывал завесу над юношескими годами и детством отца Радкевича. Он был воспитанником детского дома. Родители погибли во время войны. Воспитатели относились к нему жестоко. Кто был тогда виноват? Воспитатели? Один цеплялся за другого. Царапал, проклинал, бил, ненавидел… И все вылилось в итоге в убийство семи ни в чем неповинных людей. Все шло к этому. Тянулось сквозь десятилетия, еще за долго до рождения самого Радкевича.

Когда Николай читал записи Волкова, жизнь начинала ему казаться огромной сетью, множеством переплетенных нитей или цепочек. Одни люди составляли других, и не только родственники, но и все близкие друзья, знакомые, дальние знакомые, случайные прохожие. Все, что называется народом, толпой, массой людей. Все составляли всех. Человек, на которого был обращен взгляд толпы, неизбежно становится объектом. Толпа же состояла из множества субъектов. Но в общей массе тоже объединялась в гигантский макрообъект. Когда же из массы выпадал человек, становясь объектом под прицелом, он терял всякую субъективностью, всякую защищенность от толпы. Его могли забросать камнями, его могли растоптать, его могли осудить (справедливо или несправедливо). Он был никем, он был мишенью. Каждый внутренний субъект толпы мог выпасть из общей массы и превратиться в такой объект, на которого были обращены тысячи указательных пальцев. И вот эти выпавшие объекты тоже соединялись, образуя свою массу, внутри которой они становились субъектами, готовящимися к осуждению нового объекта, выпавшего на голую землю из того или иного облака толпы. Он видел эту массу, это биологическое тесто, он чувствовал его, он ощущал себя то его частью, то вытесненным из него крошечным объектом, на который были нацелены сотни ртов, тысячи глаз, к которому тянулись множество рук. Он был за прозрачным экраном, и каждый палец тянулся, чтобы поставить ему лайк, дизлайк, включить его или отключить. Самостоятельность, свобода казались ему в эти мгновения смешными иллюзиями.

Думая о Радкевиче, Николай вспомнил, как по телевизору несколько лет назад показывали фрагменты видеозаписей из зала суда, где шел процесс по делу маньяка Печужкина. Вот он был похож на машину для убийства людей. Он был уже человеком нового образца. Он тоже убивал, потому что, не мог не убивать. Но что-то было иначе. Что-то буквально программировало его. И если он не совершал убийства, то им овладевало ничем не гасимое ощущение опустошения. Это ощущение буквально душило его. Он должен был ставить крестики на нарисованной им доске. И если крестик поставить не получалось, он впадал в отчаяние, искал новую мишень. Он убивал ради самого убийства. Убийство было чем-то вроде заряда, который был жизненно необходим его внутреннему аккумулятору. Радкевич же был еще человеком того времени. На допросах и на самом суде он вроде бы проявлял эмоции, переживал, даже раскаивался. Он вспоминал убитых им людей. Можно даже сказать – по-своему жалел их. Даже будучи душегубом, он рассуждал как человек, раскаивался, жалел обо всем. Хотя и понимал, что не был способен подавить в себе то, что разрушало его. Если бы его не поймали, он бы несомненно продолжил.

Николай заметил, что из тетради, которую он только что читал, выпал небольшой листок, похожий на промокашку. Он нагнулся и поднял его с пола. Тут же узнал почерк Волкова. Пригляделся. Там было всего несколько слов: «Оборотень… Девочка из Ташкента… дочь работника министерства… Я или он?» Потом он различил три перечеркнутых чернилами слова. Одно было точно именем «Константин». Два других – неразборчивые. Как он ни приглядывался, все было напрасно.

Раздался сигнал смартфона. Николай положил лист в тетрадку и тут же ответил. Звонила его бывшая супруга. Они уезжали с дочерью на юг и должны были вернуться только в середине августа.

– Нина, вы что вернулись? – встревоженно спросил он. – Что-то случилось?

– Нет… – ответила она усталым голосом. – Все в порядке. Просто сообщаю, что мы уже приехали.

– С Верой все хорошо? Позовешь ее?

– Она спит. Устала с дороги.

– Я тогда завтра позвоню или приеду. Хорошо?

– Хорошо, Николай. Давай уже завтра договоримся.

Она прервала разговор. На улице накрапывал дождь. Становилось прохладно. Николай выключил лампу и прошел в гостиную. Он сел на диван, включил торшер и опять погрузился в раздумья. Звонок бывшей жены сбил его с основной темы. Как бы ни хотелось не вспоминать о расставании, мысли о тех болезненных днях лезли в голову, словно прозрачные ядовитые змеи. Он видел ее лицо – равнодушное, неожиданно ставшее чужим. Они были вместе с самого университета. Он всегда думал, что любил ее, что она любила его, что они никогда не расстанутся. Но перемена произошла. Вдруг. Он и не заметил. Он просто однажды пришел домой, а той Нины, его Нины, которую он так хорошо знал и понимал, там уже не было. Она улетела, растворилась, распалась на микрочастицы. Вместо нее появилась эта чужая женщина, которая только что звонила ему по телефону и говорила металлическим голосом. У нее были другие глаза, другие губы, другие волосы, другое тело – все было другим.

Он прилег на спинку дивана и закрыл глаза. В памяти всплывали, короткими вспышками, их совместные прогулки по старому Петербургу, поездки на Родос, к матери в Сан-Франциско… Все это было таким жарким, таким разноцветным. Там было много солнца. И это было так давно… Она – словно пушкинская Людмила – уснула и забыла обо всем. Но, видимо, от ее забытья поцелуй был бездейственным средством. Однажды ему было сказано собрать вещи и уходить.

Николай посмотрел в окно. На улице совсем стемнело. Холод опять пробирал до костей. Ему казалось, что, читая тетради Волкова, он заражается недугом Радкевича. Его тоже начинает мучить холод: тут же всплывает лицо матери, вспыхивают глаза бывшей жены, появляется фигура отца, с укором смотрит дочь Вера. И ему теперь не давал покоя вопрос: Кто он? Кто он такой? Он лишь Николай Краснов, режиссер, сценарист документальных фильмов? Или он – это все эти люди, которые мысленно всплывают перед его глазами? Эти цепочки Волкова – они буквальны? Они живые? Или это лишь игра его воображения? Его заблуждение? Но он все сильнее и сильнее ощущал правоту писателя. Человек – живой. Он – не иллюзия. И он состоит из людей, и люди составляют нечто, что человеку видится собой. Вспоминался волшебник Борхеса, который, после долгих лет создания трансцендентного человека, которого он считал своим сыном, был рад сгореть в пламени, но огонь лишь обвился вокруг него, прошел насквозь, не задев, потому что его самого, как выяснилось, не существовало… И получалось как бы, что его нет, и сына его нет. И вообще ничего не было… Нет. Как бы ни хотелось представить себя иллюзией, ты все равно, неизбежно – есть. Ты остаешься частью реальности. И ты влияешь на все – и на реальность, и на сверхреальность. Человек соткан из всех тех, кто его окружает и всего того, чем заняты его голова и руки. Все это действует на него. Все это опутывает его миллиардами невидимых ремешков – стягивает, не дает дышать свободно. Казалось бы… При чем здесь Нина? Она осталась позади. Она сама пожелала остаться позади… Но вот она позвонила… И он был не в состоянии продолжать… Он был выбит из колеи… Часть его была разъедаема ее невидимым присутствием, ее невидимой имплантацией в его тело, душу и разум. Она душила его, она грызла его изнутри словно вредоносный паук. Но это было еще не всё… она пробралась внутрь не одна. От нее отделялся образ того, кого она предпочла ему… он был старше, опытнее… Это не укладывалось у него в голове… и он понимал, что все это не укладывалось и в ее голове тоже… Перед глазами темнело… руки опускались… к горлу подступал комок… Николай потянулся к старой пыльной бутылке с недопитым Волковым портвейном.