Светлана Еремеева – Семь сувениров (страница 23)

Она улыбнулась.

– Не пугайтесь вы так… И не жалейте меня. Я их скрываю только, чтобы не привлекать внимания. Чтобы не вызывать жалость. По сути…я сама и виновата, что хожу с этими отметинами.

– Вы виноваты?

– Да… Убегала от отца… Не слушалась… И упала на ящик с инструментами. Порезалась о тесак и пилу, еще и сломала запястье. Рука долго не заживала. Вот что бывает иногда, когда дети не слушаются.

Она тихо засмеялась. Но все равно, в ее глазах Николай улавливал едва заметную тень грусти. Ее невозможно было скрыть за всеми этими историями про непослушных детей и разбросанные по дому инструменты. Эта грусть то вспыхивала, то снова растворялась, гасла. Все же у Василисы были необычные глаза. В них как будто бы все сгорало… но затем снова возрождалось из пепла… стоило ей только улыбнуться и весело посмотреть на собеседника.

– Все же… Я хотел бы понять, – продолжил Краснов. – Отец был с вами строг? Баловал вас? Был холоден, безразличен? Как бы вы могли охарактеризовать его отношение к вам?.. Он любил вас?

Василиса хитро сузила глаза и опять улыбнулась.

– Я бы сказала, – тихо произнесла она, наклонившись ближе к Николаю. – Он был и строг, и холоден, и любил, и ненавидел… Было всё… Собственно, как и во всех семьях. Разве бывает, чтобы отношения были ровными?

– Ну, бывает же, что отец – тиран. Бьет детей, оскорбляет, лишает материальных поощрений…

– Нет. Это не про Вениамина Волкова. Если хотите знать… Он очень любил меня, хотя, одновременно, и как-то по-особенному, болезненно, ненавидел. Ничего не мог с собой поделать. Вспышки гнева настигали его неожиданно. Он как будто реагировал на какие-то ведомые только ему одному сигналы и впадал в ярость… Это прорывалось вне его воли. Я долго думала – почему? Лишь потом, спустя годы, поняла (или мне только кажется, что поняла)… во мне он видел плод своей ошибки.

– Ошибки? Что вы хотите этим сказать?

– Я ассоциировалась у него с той далекой историей – с мамой, Андреем Огневым, дядей Константином и его собственным отношением к маме и Андрею… Я была символом осуждения Андрея, его заключения, его сломанной жизни… Мне кажется, что он всегда воспринимал меня нерождённым ребенком Андрея. Его упущенной возможностью. Непрожитой жизнью его потенциального дитя… Да он мне и сам говорил, что меня «не существует»… Я – лишь иллюзия. Его иллюзия.

Николай пристально смотрел на нее. В голове кружили четыре слова: Андрей, Константин, Вениамин, Александра… Они скользили, летели, переворачивались, распадались на буквы… Что-то было в этих четырех именах. Но почему они возникали все четверо? Ведь это был треугольник… Так ему раньше казалось по крайней мере… Но теперь он понимал, что все чаще стало возникать имя старшего брата Вениамина. Константин появлялся то здесь, то там… Он был повсюду. Он был связан с этой историей. Как бы он ни пытался утверждать обратное.

– Скажите… А Константин Волков тоже был как-то связан с этой историей? – спросил он.

– Конечно… Ведь это он поспособствовал маминому поступлению в университет. При этом, ни отец, ни Андрей Огнев о ней еще не знали. Насколько я помню из рассказов дяди, кто-то из Тарту попросил помочь ей при поступлении. Я уверена, что она и без всякой поддержки смогла бы поступить, но с этим были сложности.

– Так значит… она приехала из Тарту…

– Да.

– А вы часто бывали там? Ездили к родственникам?

– Нет. Совсем нечасто. Буквально пару раз. И к нам никто не приезжал. У мамы там оставался только отец, но он умер еще в 70-х годах… Приезжали какие-то ее школьные друзья… Точно не помню. Она не любила и не любит говорить о Тарту.

– Почему же?

Василиса пожала плечами.

– Вот это действительно тайна. Я ничего об этом не знаю. Но, мне кажется, что именно в ее отъезде из Тарту, поступлении в университет, знакомстве с дядей Константином кроется что-то главное. Ключ ко всем дверям в этой запутанной истории.

– И как же мне узнать обо всем? Константин Семенович молчит, ваша мама молчит. Ваш отец и Андрей уже никогда никому ни о чем не расскажут…

Она покачала головой и развела руками.

– Увы… Но есть квартира… Возможно она сможет о чем – то рассказать вам. Я бы не решилась ходить по этому запутанному лабиринту в поисках правды… Это все слишком болезненно для меня… А вы сможете, Николай. Вы сможете.

За окном быстро проносились машины. Бутылка Бон Аквы на рекламном щите все переливалась в лучах уже вечернего солнца. Она то вспыхивала, то гасла. Струи воды все стекали по загорелой коже красивого юноши. Он подмигивал проходящим мимо него, поднимал голову, пил воду и растворялся.

– Как все запутанно… – прошептал Николай. – Сложно… Еще никогда не было так сложно…

– Николай, – тихо сказала Василиса.

– Да?

– Прошу вас… не сдавайтесь… не сдавайтесь… Раскройте правду. Я всегда знала, я верила, что отец не писал доноса на Андрея. Да, он любил маму, но он любил и Андрея… Докажите, что он здесь ни при чем… прошу вас… Я надеюсь на вас…

Николай пристально посмотрел на нее. Она больше не улыбалась. Выражение лица стало серьезным, глаза горели болезненным, прожигающим насквозь огнем… Он протянул руку, положил ее на ладонь Василисы и крепко сжал ее.

– Я обещаю вам, что непременно докопаюсь до сути… Не обещаю доказать, что ваш отец не писал донос… Обещаю узнать правду. Какой бы она ни была…

19

На следующее утро Николай проснулся от звонка мобильного. Он долго думал, отвечать или не отвечать, увидев номер Исаева. В конце концов, махнул рукой и нажал на зеленую клавишу.

– Николай! – послышался раздражённый голос шефа. – Ты меня слышишь?!

– Да, Виктор. Я тебя слышу.

– Ты что, еще спишь?

– Лег поздно. Долго возился с материалами.

– Ты понимаешь, что все сроки прошли?! Мне вчера звонили инвесторы. Они просят, чтобы фильм был готов к концу августа и вышел в сентябре. У Волкова в сентябре годовщина – восемьдесят лет со дня рождения.

– Я помню.

– Ты успеешь?

Николай молчал и растирал левой рукой шею.

– Николай! Ты слышишь меня? Успеешь?

– Постараюсь.

– Постарайся. Постарайся. Иначе… ты меня знаешь…

Исаев отключился. Николай все растирал шею и смотрел в одну точку. Он никак не мог прийти в себя. Был заторможенным. То ли звонок Исаева на него подействовал, то ли сон… Точнее обрывки сна… Он силился вспомнить, но ничего не получалось. Он понимал только, что снилось что-то чрезвычайно важное… Что именно – не поддавалось восстановлению. Какие-то люди. Старинный город. Толпа. Площадь. Женщина посередине площади… Жара… Кот спрыгнул с кресла, приблизился к Николаю, сел и буквально впился глазами в хозяина… Женщина… Блудница. Толпа. Иисус сказал: Кто не без греха, пусть первым бросит в нее камень. И вот… из толпы вышел человек и бросил камень. И второй бросил. И четвертый, и пятый. Каждый из толпы бросал в блудницу камни. Она упала. Ее добивали почти неподвижную. Вся площадь была залита кровью. Люди стали швырять камни друг в друга. Кому-то попадали в голову, кому-то в грудь, кому-то выбивали глаз, разбивали рот. Все было красным. Нежно-золотистая площадь с картины Верещагина становилась алой. Иисус с грустью посмотрел на толпу и медленно побрел прочь… Камни пролетали сквозь него… Николай поднял голову и посмотрел в окно. Солнце уже взошло высоко над крышами домов. Нужно было вставать и ехать на Ждановскую набережную.

Он что-то уловил вчера, что-то едва различимое. После разговора с Василисой стала складываться, хотя и достаточно смутно, та далекая картина жизни Вениамина Волкова. Он был вроде бы и баловнем судьбы, но, с другой стороны, глубоко несчастным человеком. Никто знать не знал о его трагедии. Никто не догадывался о том, что творилось у него внутри. Николай начинал понимать всю силу его боли, всю глубину его одиночества. Андрей отправился в колонию, перенес множество тягот и лишений, но Вениамин пострадал не меньше. Он мучился от того, что на его плечи кто – то обрушил груз не его вины. Кто-то заставил всех думать, что именно он написал донос на лучшего друга. И, скорее всего, Вениамин догадывался, кем был этот человек, и, более того, понимал, что именно он и написал этот донос. Видимо, этот человек был очень близок Вениамину и тот не хотел разоблачать его, не хотел подвергать всеобщему осуждению. Все считали его, Вениамина, предателем, и он принял это, он взял на себя чужую вину. По всей видимости, он действительно считал себя в какой-то степени виновным в загубленной судьбе Андрея и принял это наказание без возражений и без попыток самооправдания. Он понимал, что тоже был виноват – виноват в том, что не постарался защитить Андрея, не попытался бить во все колокола, что женился на Саше, что не Андрей Огнев стал отцом Василисы, а он, Вениамин Волков, стал ее отцом. Он словно прожил жизнь вместо Андрея. Словно стал его двойником, его более удачной версией… И каждая книга, которую Николай посвятил самоубийцам, наркоманам, маньякам и другим людям с исковерканной судьбой, была о нем, о его почерневшей душе, о его преступлении, о его страдании. Возможно… следующей должна была стать книга – о нем самом… Но он так и не успел написать ее… Все эти материалы, документы, письма, стопки книг, альбомы с репродукциями, фотографии – это были материалы для его книги о себе самом, вся квартира на Ждановской была книгой о нем… Одна за другой, словно страницы, комнаты, стены комнат, полки книжных шкафов, поверхность письменных столов рассказывали Николаю ту историю, которую не успел написать Волков. Николай понимал это… Теперь он все четко представлял себе… Но только лишь представлял… чувствовал…собирал по крупицам. Никаких доказательств всему этому не было. Не было ничего, кроме роящихся в голове сумбурных догадок и ассоциаций…