Светлана Еремеева – Семь сувениров (страница 18)
Жил Константин Семенович на углу Дворцовой набережной и Мошкова переулка. Его квартира располагалась в доме с окнами, выходящими на Неву, Петропавловскую крепость, Дворцовый мост, стрелку Васильевского острова и множество других знаменательных достопримечательностей Петербурга. Николай поражался той роскоши, в которой жил профессор не самого передового из высших учебных заведений Петербурга. В квартире, только пройдя по коридору до гостиной, он насчитал четыре комнаты. Возможно, их было в действительности шесть или семь. Кругом сверкал антиквариат, тикали старинные часы, поражали воображения копии и подлинники картин знаменитых мастеров.
Улыбаясь ослепительно-белой улыбкой имплантированных зубов, Константин Семенович предложил гостю сесть на диван напротив своего кресла. Обстановка в гостиной была роскошная. Высоченный потолок был украшен лепниной в стиле барокко. В центре красовалась старинная хрустальная люстра, изготовленная в стародавние времена то ли в Италии, то ли во Франции. Вся правая стена гостиной была приспособлена под огромный свежеотреставрированный камин, по всей видимости, конца XVIII века. Над камином висела великолепная копия картины Василия Поленова «Христос и грешница» или «Кто без греха?» Вообще, Николай заметил, что все картины, собранные в доме Константина Семеновича, были на тему греха. Добрая их половина располагалась на противоположной от камина стене.
Часть копий и подлинников была посвящена сюжету искушения Христа Дьяволом. То Дьявол изображался в виде обнаженного ангела с черными крыльями (это полотно Николай заметил в коридоре). Сатана что-то нашептывал Иисусу и звал за собой. То Дьявол был вороном, то черным зверем, то соблазнительной женщиной. На всех полотнах Иисус был тверд. Ничто не могло воздействовать на его убеждения, на силу его веры. Он смело смотрел в лицо Дьяволу и по-доброму улыбался.
Были и другие сюжеты. Николай разглядел на нескольких полотнах Марию Магдалену – то она каялась в своих грехах в тиши пещеры, то оплакивала мертвого, еще не воскресшего, Иисуса у подножия креста. Были здесь изображения святого Антония, бегущего от всевозможных искушений, Саломеи или Иродиады, держащих на блюде голову Иоанна Крестителя, иудейского царя Ирода, приказывающего убить новорожденных младенцев в Вифлееме, Иисуса и двух бандитов, распятых на трех крестах на Голгофе, Евы, слушающей речи змея-искусителя… и множество других сцен из Библии, объединенных темой искушения, грехопадения, совершения убийства, раскаяния, прощения…
Константин Семенович не переставал хитро улыбаться, глядя с каким сосредоточением Николай изучал его коллекцию.
– Что, молодой человек, нравится мое собрание картин? – спросил он.
– Не то слово… Так неожиданно… Вы собираете полотна на тему искушения?
– Да. Искушение, грехопадение, преступление, наказание… Все это так близко нашей жизни. Так похоже на наш мир. Именно это. Не слащавые истории о возрождении, всепрощении, любви, а эти… Они самые правдивые. Они честно рассказывают человеку о человеке.
Николай с нескрываемым удивлением посмотрел на Волкова.
– Вы так считаете?
– Нет… Не считаю… Я в этом убежден. – Ответил Константин Семенович с какой-то особенной, внушающей страх интонацией. Николай действительно почувствовал, что старик был полностью уверен в том, что говорил.
– По крайней мере, Константин Семенович, вы откровенны. Я ценю это. Хотя не уверен, что согласен с вами.
Константин Семенович ухмыльнулся, потянулся в своем глубоком кожаном кресле и внимательно посмотрел на Николая.
– Так о чем вы хотели поговорить со мной? – спросил он.
– О вашем брате, разумеется… О том времени, когда вы росли, когда ходили в школу, в университет… И о более позднем – когда он стал знаменитым писателем…
– А разве у вас еще остались какие-то вопросы? – спросил он напряженно. – Мне Василиса сказала, что вы работаете сейчас в его квартире на Ждановской набережной…
– Да. Это так. Но вопросы от этого не кончаются. Я бы даже сказал, что только растет их количество…
– Хм… Ну я попытаюсь конечно… Но, сами понимаете, прошло столько лет… Что-то моя память…увы… уже вытесняет без моего ведома… Возраст все же…
– Не думаю, что мои вопросы будут сложными.
– Ну хорошо. Попробуем.
Николай включил диктофон и раскрыл блокнот в планшете, где были перечислены основные вопросы, которые он намеривался задать Константину Семеновичу. Он тщательно подготовился к интервью. Ведь другой возможности встретиться с профессором могло и не представиться. Несмотря на преклонный возраст, брат Волкова был человеком почти неуловимым: то участвовал в конференции в США или Китае, то был в командировке в Москве, то принимал экзамены в университете. Николай общался с ним пару раз по телефону и один раз по скайпу, но полноценного интервью так и не получилось.
На этот же раз все сошлось. Волков был в городе. У него было три свободных часа. И он согласился посвятить их интервью, связанному с жизнью брата. Николай теперь мог убедиться, что Константин Семенович не бегал от него. Он действительно был очень занятым человеком. И, как только появилось свободное время, он выделил его, чтобы поговорить с журналистом о Вениамине. По крайней мере все выглядело именно так.
– Ну что же… – начал Николай. – В каком году вы попали с матерью и братом в Ташкент?
– Это был 1941 год… Отец отправил нас туда отдыхать еще до того, как все началось… Примерно в начале июня… Он словно смог предугадать, что начнется война и город попадет в кольцо.
– Удалось предугадать? – переспросил Николай.
– Да. – Волков пристально посмотрел на журналиста. Николай понял, что услышать от Константина Семеновича правду будет сложно. Скорее всего, его ожидали обтекаемые, крайне осторожные ответы.
– Хорошо… – продолжил режиссер. – Вы там учились в школе?
– Да.
– Позднее в эту же школу пошел Вениамин Семенович?
– Да. Он пошел в эту же школу в 1943 году, когда ему исполнилось шесть лет.
– Вы знаете об истории с избиением девочки?
– Ну кто же ее не знает… О ней Вениамин написал в романе «Семь сувениров».
– Я в курсе… Я имею в виду, знаете ли вы подробности этой истории? Тогда, в 1943 году, он вам что-нибудь рассказывал?
– Нет. – Волков отрицательно покачал головой. Интонация его была вполне убедительной. Николай поверил ему.
– А почему? Как вы думаете?
– Да он всегда был молчуном… Если откровенничал, то только с матерью… Позднее – с Андреем…
Он осекся. На минуту пришел в еле заметное смятение. Было видно, что он пожалел о том, что упомянул Огнева. Но, все равно, разговор неизбежно зашел бы о нем. Поэтому Волков быстро взял себя в руки и попросил Николая продолжать.
– Ладно… А вы сами что-нибудь слышали об этом? В школе об этом говорили?
– Дался вам этот эпизод! – вспыхнул Константин Семенович. – Я согласился поговорить с вами о Вениамине, а вы вспоминаете какую-то историю из прошлого, к которой я не имею никакого отношения.
– Значит – ничего не слышали? – настаивал Николай.
– Нет! – сухо отозвался Волков. Было заметно, что он начинал сердиться. Николай не понимал, почему этот вопрос вызывал в нем такие сильные эмоции, но продолжать разговор на эту тему было бесполезно.
– Простите… Я спрашиваю не из праздного любопытства. Мне необходимо составить полную картину его переживания. Это переживание было довольно сильным, одним из самых первых, повлиявших на его дальнейшую судьбу. Он сам писал, что тогда впервые задумался над тем, что такое насилие, что такое причинение другому зла, вреда, физической боли, унижения… Это главная тема его творчества…
– Да. Я понимаю. Но ничем не могу помочь. – Волков заметно помрачнел. Он, очевидно, хотел переменить сюжет. Николай понял, что упорствовать было бесполезно, даже рискованно. Волков мог в любой момент прервать интервью. Тогда Николай решил перейти к другому вопросу.
– Скажите, Константин Семенович, кто из вас двоих был ближе к матери, а кто к отцу?
– Боже мой… какой-то фрейдизм… Я об этом никогда не думал… – сказал Волков, делаясь при этом все более мрачным.
– Не задумывались?
– Нет, молодой человек… И, кроме того, мне восемьдесят с лишним лет… Думаете, я все помню? Я знаю, что, в отличие от Вени, очень быстро повзрослел. Мне некогда было думать о таких мелочах. Это люди вашего времени все копаются в переживаниях и комплексах. А нам было не до того. Как это ни пафосно звучит, мы строили новое общество. Поколение отца начало строить, мы продолжили… Поколение же Вениамина все похоронило… Вот Веня тоже все думал, кто его больше любит – папа или мама? Переживал, когда отец отчитывал его. Не отходил от матери, слушал каждое ее слово. Нуждался в ласке. Я же пытался понять, как обойти острые углы, как не вызвать в отце вспышку гнева. Я все смекнул достаточно рано и не попадал в такие ситуации, в которые вечно вляпывался брат. И, думаете, потому что я боялся? Или хотел быть хорошим? Нет. Я просто не хотел тратить на это время. Время. Я всегда его ощущал. Мне всегда его не хватало.
– А Вениамин Семенович был другим?
– Конечно… Он тоже ощущал время… Но как-то иначе… Время было для него сосредоточением памяти… Каким-то капканом, который не пускал его вперед… Время всегда было для него связано с прошлым, хранящим сомнительные ответы на его деструктивные вопросы.