Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 7 (страница 20)

— Хорошо, Орм, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Я не верю тебе. Но я не убиваю тех, кому не верю. Я убиваю только предателей. Если ты предашь — я убью тебя. Не Эйнар. Не Ирис. Я. Своими руками. Своим ножом. Своей памятью. И не вспомню твоего имени. Потому что у меня нет времени на предателей. У меня есть только путь. И Стекло. И правда, которую я несу, как бремя.

Орм смотрел на неё, и в его глазах — тёмных, глубоких, человеческих — не было страха. Была благодарность. Немая, тяжёлая, почти болезненная.

— Спасибо, — прошептал он, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за слова — никогда. — Я не подведу. Я не предам. Я буду идти до конца. Клянусь памятью своей жены.

IX

Ирис проверила вещи Орма, когда его увели в сторону. Они лежали в старой, потрёпанной сумке, которую он носил через плечо: ржавый нож, огниво, кусок старой, почти рассыпающейся карты на бересте, завёрнутый в промасленную тряпицу, чтобы не промокла. Ирис развернула карту, поднесла к свету.

На бересте были нанесены очертания гор — грубо, схематично, но узнаваемо. Эйнар, подошедший сзади, узнал это место. Те самые скалы, куда вчера привёл их Эйрик. Старое убежище изгнанников. Место, где, по слухам, не было зеркал.

— Откуда у тебя это? — спросил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Нашёл, — ответил Орм, и он не отвёл взгляд. — В развалинах старой сторожки, в горах. Там были вещи. Мёртвых. Или тех, кто ушёл. Я не знаю. Я взял карту, потому что думал, что она поможет. Она не помогла. Я всё равно заблудился.

Эйнар смотрел на карту долго, изучающе. Почему-то этот почерк казался ему знакомым. Кто-то из бывших разведчиков Корвуса? Или сам Корвус? Или кто-то древнее, кто помнил эти горы ещё до того, как пустота пришла в мир? Он не знал. Не хотел знать.

— Оставь её себе, — сказал он, возвращая карту. — Она может пригодиться.

Часть четвёртая. След в убежище

X

Отряд двинулся в путь через час, когда солнце поднялось выше, разогнав утренний туман, но не принеся тепла. Орм шёл в авангарде, рядом с Лис, и его шаги были неуверенными, но он не жаловался. Не просил остановиться. Не просил помощи. Он шёл, потому что если остановиться — умрёшь. А умирать он не хотел.

Эйнар шёл вторым, за ним — Ирис, Альрик, «Серые Волки». Они спускались в расщелину, которую Орм указал на карте, туда, где за скалами, по его словам, было убежище, в котором не было зеркал.

Тропа была узкой, скользкой, вырубленной прямо в толще скалы. Ступени стёрлись от времени, покрытые чёрной, маслянистой пылью, которая не смывалась и не сдувалась — только впитывалась в кожу, в одежду, в память. Справа и слева — чёрные, маслянистые стены, блестящие в свете факелов, которые зажгли «Волки», потому что дневной свет сюда почти не проникал. Сверху — узкая, дрожащая щель, похожая на трещину в старом, зажившем стекле. Снизу — темнота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

Эйнар не смотрел вниз. Он знал, что если посмотрит — увидит не камни. Увидит пустоту. Ту самую, которая жила в нём с рождения. Которая ждала. Которая требовала. Но теперь пустота молчала. Не звала. Не шептала. Не пела. Она просто была. Как память. Как имя. Как прошлое, которое не вернуть.

XI

Вход в убежище оказался узкой, почти незаметной трещиной в скале, заваленной камнями. Орм показал старую лазейку — можно было пройти только по одному, пригибаясь и протискиваясь боком, царапая спину об острые выступы.

— Я не пойду туда, — сказал Ворн, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную осторожность. — Это ловушка. Слишком узко. Слишком темно. Если они ждут нас там — мы не сможем ни защититься, ни отступить.

— Я пойду, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я, Лис, Эйрик и Орм. Остальные — в лагере, в обороне. Если мы не вернёмся через час — уходите на север. Не ждите. Не ищите. Не надейтесь.

— Я пойду с тобой, — сказала Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую решимость.

— Нет, — сказал Эйнар, и он посмотрел на неё. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — была просьба. Не приказ — просьба. — Ты нужна здесь. Раненым. Альрику. Тем, кто остаётся. Ты — целительница. Твоё дело — лечить. Моё — идти.

Ирис смотрела на него долго, изучающе. Потом медленно кивнула — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать. Она не сказала «будь осторожен». Не сказала «возвращайся». Не сказала «я люблю тебя». Она просто сжала его правую руку — живую, тёплую, настоящую — и не отпускала. Пальцы её — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — переплелись с его пальцами, и в этом переплетении, в этой тесноте, в этой боли, было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память.

XII

Внутри убежища было холодно, сухо и темно. Не той темнотой, которая давит на уши и заставляет сердце биться чаще, а другой — пустой, абсолютной, как в Зеркальном Склепе, как в зале Хранителя, как в пустоте. Факелы горели тускло, их свет впитывался в стены, не отражаясь, не давая теней. На стенах были вырезаны руны — старые, почти стёртые, покрытые чёрной, маслянистой пылью, которая не смывалась и не сдувалась.

Эйрик подошёл к стене, провёл пальцами по рунам. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он читал медленно, шевеля губами, вспоминая язык, который не использовал десять лет.

— «Здесь нет отражений», — перевёл он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — «Здесь нет пустоты. Здесь только помнят».

— Кто это написал? — спросила Лис, и её единственный глаз сверкал в свете факелов, как уголь, как лезвие, как надежда.

— Не знаю, — ответил Эйрик, и он покачал головой. — Может быть, изгнанники. Может быть, те, кто был до них. Может быть, сам Корвус, когда ещё был человеком. Я не знаю. Я знаю только, что это место старое. Очень старое. Старше, чем любой из нас.

В центре зала, на каменном постаменте, был колодец. Не глубокий — аршина два в диаметре, с чёрной, маслянистой водой, которая не отражала свет. В ней, в этой глубине, в этом ожидании, не было ничего. Только пустота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

Эйнар подошёл к колодцу, остановился в шаге. Коснулся края рукой — правой, живой, сильной. Камень был холодным — не просто холодным, а абсолютно холодным, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота.

Из глубины потянуло тьмой. Не скверной — пустотой более древней, чем Корвус, чем Стекло, чем Наблюдатель. Она была здесь всегда. Она ждала. У неё было время. Вечность.

Часть пятая. Язык, который заговорил

XIII

Орм стоял у колодца, его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, глубоких, человеческих — не было страха. Была пустота. Такая же, как в колодце. Такая же древняя. Такая же голодная.

— Они сказали мне передать, — произнёс он, и голос его был чужим, не его — древним, усталым, почти беззвучным, — что ты должен прийти. Что дверь открыта. Что они ждут.

Лис шагнула вперёд, её нож блеснул в свете факелов, готовая ударить, зарезать, остановить. Но Эйнар поднял руку — левую, с протезом, с металлическими кольцами внутри, — и она замерла.

— Не трогай, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Это не он говорит. Это пустота. Она использует его. Как использовала Корвуса. Как использовала меня. Она ищет голос. И нашла.

Орм тряхнул головой, как очнувшийся от глубокого сна. Его глаза стали живыми, человеческими, полными ужаса. Он посмотрел на свои руки — пустые, дрожащие, — потом на Эйнара.

— Что… что я сказал? — прошептал он, и голос его дрожал — от страха, от усталости, от того, что он не мог остановиться. — Я не помню. Я ничего не помню. Я… я чувствовал, как кто-то говорил моим ртом. Как кто-то смотрел моими глазами. Как кто-то дышал моими лёгкими. Это… это пустота? Она… она во мне?

— Она была в тебе, — сказал Эйнар, и он опустился на корточки перед Ормом. Посмотрел в его глаза — тёмные, глубокие, человеческие, полные страха и надежды. — Но теперь она ушла. Или не ушла — замолчала. Или не замолчала — ждёт. Какая разница? Ты жив. Ты помнишь. Ты — человек. Этого достаточно.

Он достал из-за пазухи мешок с пылью Стекла. Кожаный, старый, перетянутый ремнями. Пыль запела — впервые за последние дни. Громко, отчаянно, почти болезненно. Пыль пела о том, кто говорил голосом чужого языка. О том, кто не сдался. О том, кто помнил.

XIV

Из колодца поднялся не туман — голос. Древний, усталый, без злобы, без угрозы, без надежды.

— Ты взял язык, — сказал голос, и каждое слово было как капля воды, падающая в тёмный, глубокий колодец, — ты слышишь звук, но не знаешь, где дно. — Теперь ты должен говорить. Не мне — тем, кто идёт за тобой. Тем, кто ещё помнит. Тем, кто ещё надеется. Ты — Зеркальный Пророк. Твоё слово — это память. Твоё имя — это правда. Твоя пустота — это дверь. Не открывай её. Не закрывай. Просто смотри.