Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 7 (страница 19)

— Не знаю, — ответил Эйрик, и он покачал головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально. — Может быть, пустота послала его, чтобы проверить нас. Может быть, мы сами послали его, потому что устали быть одни. Может быть, он просто человек, которому повезло. Я не знаю. Я только знаю, что мы не можем убить его только за то, что он пришёл.

Эйнар слушал молча, не перебивая, не задавая вопросов. Сидел на камне, его правая рука лежала на обсидиановом клинке, левая — на поясе, рядом с пустыми ножнами. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

— Я поговорю с ним сам, — сказал он наконец, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Без пыток. Без угроз. Без допроса. Просто поговорю. И тогда решу.

V

Эйнар сел напротив Орма, когда солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, но не принеся тепла. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй, и в этом ветре, в этом холоде, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару становилось спокойно. Не потому, что он был готов к бою, — потому, что он больше не боялся.

Орм смотрел на него с той смесью страха и надежды, которая бывает у людей, которые слишком долго были одни. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, глубоких, человеческих — не было пустоты. Была усталость. Такая же, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая.

— Расскажи мне о себе, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не о том, как ты бежал. О том, кем ты был до этого.

Орм молчал. Долго. Так долго, что Лис, стоявшая в трёх шагах, начала считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом он медленно заговорил, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание.

— Я был охотником, — сказал он, и он посмотрел на свои руки — пустые, дрожащие, с мозолями на ладонях, которые помнили не меч — лук, нож, верёвку. — В Западном Домене, у границы леса. Я знал каждую тропу, каждый ручей, каждое дерево. Я жил один. Не потому, что не любил людей — потому, что люди не любили меня. Говорили, что я приношу несчастье. Что моя тень слишком длинная. Что мои глаза слишком пустые. Я не обращал внимания. Просто ушёл в лес. И жил там. Десять лет.

— А потом? — спросила Ирис, садясь рядом с Эйнаром.

— А потом пришла скверна, — ответил Орм, и его голос дрогнул — впервые за всё время, впервые с тех пор, как он заговорил. — Не сразу. Сначала — зеркала. Они почернели. В каждом доме, в каждой таверне, в каждом колодце, где была вода. Люди смотрели в них и не видели себя. Только тьму. Потом начали пропадать дети. Не все — те, кто смотрел в зеркала слишком долго. А потом пришли тени. Не те, которые нападают на людей. Другие. Тихие. Они ходили по деревням, смотрели, запоминали. И исчезали. А после них — никого. Только пыль.

Он замолчал. Тишина стала плотной, как смола. Люди переглядывались, но никто не говорил. Только ветер шумел в скалах, и где-то далеко, на краю лагеря, перекликались часовые.

— Я собрал вещи и ушёл, — продолжал Орм, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Не на юг — на север. В горы. Туда, где, по слухам, не было зеркал. Я шёл три недели. Прятался днём, шёл ночью. Пил из ручьёв, ел коренья, спал на камнях. Я потерял счёт времени. Потерял счёт дней. Потерял надежду. А потом — нашёл ваши следы. И пошёл по ним. Потому что если идти не за кем — ты не человек. Ты — тень. А я не хотел быть тенью.

VI

Эйнар смотрел на него долго, изучающе. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было жалости. Было понимание. Он знал, что такое идти одному. Знал, что такое терять надежду. Знал, что такое смотреть в пустоту и не отводить взгляд.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он.

Орм кивнул. Медленно, как кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Ты — Зеркальный Пророк, — сказал он, и имя это прозвучало не как вопрос — как утверждение. — Я слышал о тебе. На юге. Люди шептались в тавернах, когда думали, что никто не слышит. Говорили, что ты разбил Стекло. Что ты победил Корвуса. Что ты закрыл дверь в пустоту. Я не знаю, правда ли это. Я знаю только, что ты — не тень. Твоя рука цела. Твои глаза живы. Твоя тень настоящая. Ты — человек. Я хочу идти с тобой. Не за наградой — за именем. За памятью. За надеждой.

Он замолчал. Тишина стала плотной, как смола. Эйнар смотрел на него, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было гнева. Не было обиды. Не было усталости. Было что-то другое. Решение. Он принял его. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Ты останешься с нами, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не как пленник — как проводник. Ты знаешь эти горы. Ты знаешь тропы. Ты знаешь, где можно пройти незамеченными. Ты будешь идти в авангарде с Лис. Если ты предашь — она убьёт тебя. Если нет — ты дойдёшь с нами до конца. Согласен?

Орм смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Согласен, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Я пойду с тобой. Не потому, что верю в победу. Потому, что устал быть один. Устал бояться. Устал забывать. Я пойду. И, может быть, умру. Но умру не один.

Часть третья. Тихий допрос

VII

Ворн и Рагнар не согласились с решением Эйнара. Они стояли у шатра, их лица были бледными, почти белыми, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Они не кричали. Не спорили. Они просто смотрели на Эйнара, и в их глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Сомнение.

— Ты не можешь взять его с собой, — сказал Ворн, и голос его был низким, рокочущим, но в нём появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую правду. — Мы не знаем, кто он. Не знаем, откуда. Не знаем, кому служит. А если он предатель? Если он приведёт за собой двойников? Если он — приманка? Что тогда?

— Тогда мы умрём, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но мы умирали и раньше. И не от рук предателей — от собственного страха. Страх — вот настоящий предатель. Страх заставляет нас не доверять. Не верить. Не надеяться. А без надежды мы — пыль. Песня. Пустота.

Он замолчал. Ворн смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно покачал головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Хорошо, Пустой, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Я не доверяю ему. Но я доверяю тебе. Если ты говоришь, что он нужен — значит, он нужен. Я не буду спорить.

VIII

Лис и Эйрик отвели Орма в сторону для «уточнения деталей». Эйнар не называл это допросом, но все понимали, что это допрос. Лис села напротив Орма, её единственный глаз сверкал в сером свете, как уголь, как лезвие, как надежда. Эйрик стоял за её спиной, опираясь на посох, и его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, живых, человеческих — было напряжение.

— Расскажи о Западном Домене, — сказала Лис, и голос её был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — О дорогах. О лесах. О колодцах. О том, где скверна появилась впервые.

Орм рассказывал. Путался в датах, но точно помнил, где есть вода и где гниют мосты. Называл названия деревень, которые Эйрик слышал впервые, и те, которые знал по старым картам. Говорил о почерневших зеркалах, о пропавших детях, о тенях, которые ходили по деревням, смотрели, запоминали и исчезали. Его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Ты не знаешь, кто напал на тебя? — спросил Эйрик, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую осторожность.

— Не знаю, — ответил Орм, и он покачал головой. — Я даже не видел лица. Только блеск лезвия. А потом — темнота. Я очнулся в канаве, в крови, без оружия. И пошёл. Просто пошёл. Потому что если остановиться — умрёшь.

— А если ты нёс скверну? — спросила Лис, и её единственный глаз сверкнул. — Если ты заразил нас?

— Я не знаю, нёс ли, — ответил Орм, и он опустил голову. Его плечи дрожали — не от холода, от того, что он сдерживал слёзы. — Я знаю только, что я жив. И что я хочу остаться живым.

Лис смотрела на него долго, изучающе. Потом медленно кивнула — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.