Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 7 (страница 2)

Лис рванулась вперёд, нож наготове. Эйнар успел схватить её за плечо — левой рукой, покрытой серебристыми трещинами, пульсирующей тупой, ноющей болью. Он сжал пальцы, и она замерла. Не от боли — от того, что увидела.

Из темноты вышел человек. Он был высоким, широкоплечим, в лёгких, кожаных доспехах, которые носили разведчики «Серых Волков». Его лицо было бледным, почти прозрачным в свете факелов, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Не было надежды. Не было усталости. Была пустота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

Это был Харальд. Тот самый, чей нож лежал в руке Ирис. Тот, кто поклялся отомстить за отца. Тот, кто исчез с поста полчаса назад. Он был жив. Или не жив — не мёртв. Что-то между.

— Харальд! — крикнула Лис, и голос её прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Ты жив? Что случилось? Где второй?

Харальд не ответил. Он смотрел на Эйнара. В его глазах — пустых, светлых, с точечными зрачками — не было узнавания. Не было памяти. Не было имени. Только пустота. Он сделал шаг вперёд. Его нога коснулась земли, но не оставила следа. Он сделал второй шаг. Его рука — правая, сжимавшая меч — поднялась. Меч был старым, потёртым, с инициалами «Х.Р.» на лезвии. Тем самым, который только что держала Ирис. Эйнар перевёл взгляд на нож в руке Ирис. Металл блеснул в свете факелов. Инициалов не было. Они исчезли. Как будто их никогда не существовало.

— Это не Харальд, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Это его отражение. Или не отражение — копия. Или не копия — пустота, которая приняла его облик. Я не знаю. Я знаю только, что оно хочет убить.

Часть вторая. Стекло против стекла

VI

Первая стрела прилетела из темноты. Не из лука — из ниоткуда. Из пустоты, которая сгустилась за спиной Харальда-двойника, как облако, как туман, как память. Стрела была чёрной, маслянистой, пульсирующей. Она летела прямо в грудь Эйнара. Он не успел отшатнуться — не мог, ноги не слушались, руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле.

Лис успела. Она прыгнула, оттолкнула его плечом, и стрела вонзилась в камень, где только что была его голова. Камень треснул — не от удара, от прикосновения. Чёрная, маслянистая трещина поползла по его поверхности, как корень, как вена, как трещина на Стекле. Камень не раскололся — он умер. Стал серым, трухлявым, рассыпался в пыль. Пыль запела — высоко, тоскливо, почти по-человечески. Песня оборвалась, как только Лис наступила на неё сапогом.

— Не стреляйте! — крикнул Эйнар, и голос его прорвал тишину. — Стрелы не помогут! Они — не люди! Они — пустота! Стрелы проходят сквозь них! Мечи не ранят! Только Стекло! Только память! Только имя!

Харальд-двойник сделал ещё шаг. Его рука — правая, сжимавшая меч — дрожала. Не от страха — от того, что внутри него, в этой пустоте, в этой глубине, в этом ожидании, что-то боролось. Что-то, что помнило. Что-то, что не хотело убивать. Что-то, что ещё было человеком.

— Харальд, — сказал Эйнар, и голос его стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Ты помнишь отца? Ты помнишь, как он умирал? Ты помнишь, как клялся отомстить? Ты помнишь своё имя? Ты — Харальд. Сын Рагнара. Ты — не пустота. Ты — человек. Помни. Помни, кто ты.

Двойник замер. Его лицо — бледное, почти прозрачное — исказилось. Не боль — борьба. В его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя. Он открыл рот, пытаясь сказать что-то. Из его горла вырвался не звук — хрип. Сухой, рваный, почти нечеловеческий. А потом — треск. Его правая рука, сжимавшая меч, стала прозрачной. Стеклянной. Как у Эйнара. Только чёрной. Маслянистой. Пульсирующей. Он посмотрел на свою руку, и в его глазах — пустых, светлых, с точечными зрачками — появился страх. Настоящий. Животный. Человеческий. Он увидел себя. И испугался.

А потом — его лицо рассыпалось. Не постепенно — рывком. Как рассыпается старая, высохшая земля, когда её сжимают в кулаке. Кожа, мышцы, кости — всё стало пылью. Серой, маслянистой, мёртвой пылью, которая запела — громко, отчаянно, почти болезненно. Пыль пела о том, кто помнил. О том, кто не сдался. О том, кто заплатил. Но не выжил.

Эйнар стоял, глядя на то, что осталось от Харальда, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Была усталость. Такая же глубокая, такая же тяжёлая, такая же безнадёжная, как у тех, кто лежал в урнах Нижнего Колодца.

— Я не спас его, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была боль. — Я только напомнил ему, кто он. Но напоминание убило его быстрее, чем пустота. Потому что он увидел себя. Настоящего. И не выдержал.

VII

Второй дозорный — рыжий парень, которого звали Торкель, — нашёлся у шатра с зеркалом. Он стоял на коленях, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он не двигался. Не дышал. Не моргал. Он смотрел в зеркало, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — отражалась не его комната, не его лицо, не его страх. Отражалась пустота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

А из зеркала — из его чёрной, маслянистой глубины — выходил двойник. Не Харальда. Торкеля. Высокий, широкоплечий, с рыжими волосами и веснушками на щеках. Только глаза были чужими — пустыми, светлыми, с точечными зрачками. И руки — слишком длинные, слишком тонкие, с неестественными пропорциями. Он шагнул из зеркала, как шагают в воду — плавно, бесшумно, неотвратимо. Его ноги коснулись каменного пола, но не оставили следа. Его тень упала на стену, но тень была не его — чужая, длинная, тонкая, с неестественными пропорциями.

Лис замерла у входа в шатёр. Её нож был наготове, но она не знала, куда бить. В грудь? В голову? В сердце? У этого существа не было сердца. Не было груди. Не было головы в человеческом понимании. Была только форма. Только подобие. Только ложь, которая притворялась правдой.

— Торкель! — крикнула она, и голос её прорвал тишину. — Торкель, очнись! Это не ты! Это пустота! Не смотри в зеркало! Не смотри на него!

Торкель не ответил. Не повернулся. Не моргнул. Он смотрел в зеркало, и его губы шевелились, произнося одно и то же слово. «Кто я? Кто я? Кто я?». Он забыл. Или пустота забрала его память. Или он сам отдал её, потому что устал помнить.

Эйнар вошёл в шатёр. Увидел Торкеля на коленях. Увидел двойника, который стоял у зеркала и смотрел на него своими пустыми глазами. Увидел своё отражение в глубине зеркала — не таким, каким он был, а другим. Молодым. Сильным. Целым. С руками, которые не были стеклянными. С глазами, которые не видели смерти. С именем, которое не исчезало.

— Уходи, — сказал он двойнику, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Уходи, пока я не приказал стрелять.

Двойник не ответил. Он сделал шаг вперёд. Его рука — длинная, тонкая, с неестественными пропорциями — протянулась к Торкелю. К его шее. К тому месту, где пульсировала жизнь. Эйнар успел. Он не знал, как. Не помнил. Не думал. Он просто шагнул вперёд, подставил левую руку — покрытую серебристыми трещинами, пульсирующую — под удар.

Пальцы двойника коснулись его запястья.

Холод.

Не такой, как в Зеркальном Склепе, где холод был отсутствием тепла. Другой. Холод, который был присутствием чего-то другого. Чего-то, что было раньше. Чего-то, что помнило то, что забыли боги. Чего-то, что ждало своего часа.

А потом — свет. Серебристые трещины на левой руке Эйнара вспыхнули ярким, голубоватым светом. Двойник замер. Его пальцы — длинные, тонкие, с неестественными пропорциями — начали таять, как дым, как тень, как память, которая умирает. Он не кричал. Не звал на помощь. Он смотрел на свою исчезающую руку, и в его пустых глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — появилось что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Удивление. Он не ожидал, что кто-то сможет коснуться его. Не ожидал, что кто-то заплатит. Не ожидал, что кто-то помнит.

Двойник исчез. Не постепенно — рывком. Как исчезает дым, когда ветер разгоняет его. Как исчезает память, когда некому её помнить. Как исчезает имя, когда его стирают с могильной плиты.

Зеркало треснуло. Трещина пошла от края до края, деля отражение на две неровные половины. В треснутом отражении Эйнар увидел не себя — пустоту. Абсолютную, всепоглощающую, без границ, без оттенков, без дна. И в этой пустоте, в этой глубине, в этом ожидании, он увидел тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

VIII

Ирис вбежала в шатёр, когда двойник уже исчез. Увидела Эйнара, стоящего перед треснувшим зеркалом. Увидела Торкеля, который сидел на полу, сжавшись в комок, и его лицо было мокрым от слёз. Увидела Лис, которая сжимала нож так, что костяшки побелели. Увидела Альрика, который стоял у входа с контейнером, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду.