Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 4 (страница 9)

— Я знаю, — ответил он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Я знаю, Ирис. Я не боюсь его. Я боюсь себя. Боюсь, что однажды я перестану видеть разницу между правдой и жестокостью. Между спасением и убийством. Между зеркалом и мечом.

Она взяла его за руку — холодную, дрожащую, но живую — и сжала её. Крепко. Надёжно. Как обещание.

— Ты не перестанешь, — сказала она. — Потому что ты помнишь. А память — это единственное, что отличает палача от воина. Палач забывает лица. Воин — нет.

III

Брин пришла к ним, когда свет из трещин в камне стал чуть ярче — на Плато наступило утро, если это серое, болезненное состояние можно было назвать утром.

Она шла медленно, опираясь на обломок копья, и её доспех трещал при каждом шаге. Чёрный, маслянистый, покрытый глубокими трещинами, он пульсировал слабым, голубоватым светом. Тише, чем вчера. Усталее. Как будто сама мысль о том, что сегодня может случиться, высосала из него последние силы.

Из трещин сочилась пыль — серая, маслянистая, поющая. Не та, громкая песня, что звучала в «звенящий час», — другая. Тихая, почти неслышная, похожая на шёпот, на вздох, на прощание. Пыль кружилась вокруг её ног, поднималась до колен, до пояса, и Эйнару казалось, что он видит не женщину — призрак. Призрак того, кто когда-то был человеком, а теперь стал памятью о себе.

Рядом с ней, в двух шагах, шёл Рун. Его лицо было бледным, почти белым, под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Топор висел на поясе, пальцы — толстые, кривые, с чёрной каймой под ногтями — сжимали древко так, что костяшки побелели. Он не смотрел на Брин. Смотрел на Эйнара. И в его взгляде — светлом, почти бесцветном, с точечным зрачком — не было ненависти. Был вопрос. Тяжёлый, липкий, как смола. «Почему ты? Почему она смотрит на тебя, а не на меня? Почему ты стал важнее вождя? Почему ты не умер вчера?»

Эйнар встретил его взгляд и не отвёл глаз. Он не знал, что ответить. Не знал, как объяснить Руну то, что не мог объяснить себе. Он не искал власти. Не искал преданности. Не искал любви. Он искал правду. Но правда оказалась тяжелее, чем он думал. Она ломала людей. Она рушила судьбы. Она заставляла жену смотреть на мужа, который ненавидит её, и не знать, как жить дальше.

— Гарм не вышел из шатра, — сказала Брин, и голос её был слабым, едва слышным, как шёпот пыли. — Всю ночь оттуда доносились крики. Не приказы — рыдания. Он бил посуду. Рвал шкуры. Кричал, что ты — Наблюдатель, пришедший забрать его душу.

Она замолчала, перевела дыхание. Её грудь под треснувшим доспехом вздымалась тяжело, с присвистом. Пыль из трещин сочилась быстрее, когда она дышала, и Эйнару показалось, что он слышит не только дыхание — он слышит, как её тело рассыпается. Медленно, неотвратимо, как рассыпаются кости под тяжестью времени.

— Воины слышали, — продолжала Брин. — Им страшно. Не перед тобой — перед ним. Вождь не должен рыдать. Вождь не должен бояться тени пустого. Он потерял лицо. А тот, кто потерял лицо, теряет власть.

Она говорила, и в её голосе не было радости. Не было злорадства. Была усталость. Глубокая, беспросветная усталость человека, который слишком долго ждал и наконец дождался — но не того, на что надеялся.

— Он не потерял власть, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, но в этой ровности была горечь. — Он просто увидел правду. А правда — это зеркало. И в этом зеркале он не узнал себя.

Брин посмотрела на него долго, изучающе. В её глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — мелькнуло что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Понимание.

— Ты говоришь как Патриарх, — сказала она. — Как тот, кто не смотрит, но видит. Берегись, пустой. Такие речи убивают. Не тех, кто их произносит — тех, кто их слышит. Гарм слышал. Он никогда не простит тебе этого. Никогда.

Она развернулась и пошла обратно в лагерь, не дожидаясь ответа. Рун — за ней, молча, как тень, как цепь, как приговор. Их тени — длинная, чёрная, правильная, и короткая, бледная, почти невидимая — лежали на чёрном камне, пересекаясь в одной точке. И в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало холодно.

IV

Хьялмар появился у костра, когда Эйнар уже собирался идти к краю лагеря — туда, где чёрные камни круга уходили в серую, маслянистую дымку. Он шёл тяжело, опираясь на боевой посох, и его лицо было бледным, измождённым, с глубокими царапинами на щеке — след от копья Стража, которое прошло в волосе от смерти. Но в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было усталости. Была тревога. Та самая, которую он не мог показать воинам, но мог позволить себе здесь, в тишине, перед новым днём.

— Гарм зовёт тебя, — сказал он, не здороваясь. — Не на суд — на разговор. Один на один. У старого камня. Того, что за лагерем, где мы хоронили павших. Он сказал, что хочет… поговорить. Без свидетелей. Без оружия. Без лжи.

Эйнар замер. Внутри, под рёбрами, дар пульсировал — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он попытался заглянуть в будущее — увидеть, что ждёт его у старого камня, — но дар молчал. Только пустота. Только тьма. Только ожидание.

— Он хочет убить меня, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не словами — кинжалом. Не при всех — в тени. Не сегодня — завтра. Он хочет, чтобы я пришёл один, и тогда он сделает то, что не смог сделать вчера.

Хьялмар покачал головой. Медленно, тяжело, как качается старая ветка на ветру, как качается память под тяжестью лет. Его лицо стало ещё бледнее, и Эйнару показалось, что он видит не воина — старика. Уставшего старика, который слишком долго сражался и не знал, когда это кончится.

— Может быть, — сказал он. — А может быть, он действительно хочет говорить. Он сломлен, пустой. Не ты — зеркало. Он увидел в нём не своё лицо — свою смерть. Не ту, что приходит с топором, — ту, что приходит тихо, как время, как забвение.

Хьялмар замолчал, провёл рукой по лицу, стирая пыль и пот. Его пальцы — толстые, кривые, с чёрной каймой под ногтями — дрожали. Не от холода — от напряжения, которое наконец находило выход.

— Он боится не тебя — пустоты, — продолжал Хьялмар. — А ты — её голос. Ты — её лицо. Ты — её память. Он хочет заключить с тобой сделку. Или умереть, пытаясь. Я не знаю. Я не пророк. Я только воин, который устал ненавидеть.

Он замолчал. Эйнар молчал. Только пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно. Где-то в лагере заплакал ребёнок — тонко, надрывно, как плачут только дети в Пустоте, когда видят сны о том, чего не было и не будет.

— Я пойду, — сказал Эйнар наконец, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Не потому, что верю ему. Потому, что если я не пойду — он победит. Он скажет, что я струсил. Он скажет, что я боюсь правды. А правда — это единственное, что остаётся, когда всё остальное исчезает. Я не боюсь правды.

— Тогда я пойду с тобой, — сказал Хьялмар, и в его голосе появились новые нотки — не просьба, не приказ, а что-то другое, похожее на мольбу. — Не как свидетель — как щит. Если он ударит — я успею. Если нет — я просто постою рядом. Ты не должен быть один.

— Нет, — ответил Эйнар, и голос его стал твёрже, как у человека, который уже всё решил и не собирается отступать. — Ты останешься здесь. Если я не вернусь через час — приходи. Но не раньше. Дай мне время. Дай ему время. Дай правде время.

Хьялмар смотрел на него долго, изучающе. В его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Уважение.

— Хорошо, пустой, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Я буду ждать. Ровно час. Ни больше, ни меньше. И если ты не вернёшься — я приду за тобой. И приведу всех, кто верит тебе. И мы посмотрим, чья правда сильнее.

Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Его тень — длинная, чёрная, правильная — упала на чёрный камень, пересеклась с тенью Эйнара, короткой, бледной, почти невидимой, и в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало тепло.

V

Ирис подошла к нему, когда он уже собрался идти. Её лицо было бледным, почти прозрачным, но в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел огонь. Тот самый, который не погас, не выцвел, не сломался.

— Ты идёшь к нему без оружия, — сказала она. — Это смело. Или глупо. Или то и другое вместе. Но я не прошу тебя остаться. Я только прошу — вернись. Если сможешь. Если нет — я пойму.

— Я вернусь, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не потому, что я сильный. Потому, что ты ждёшь. А ждать — это тяжелее, чем умирать. Я не хочу, чтобы ты ждала напрасно.

Она взяла его за руку — холодную, дрожащую, но живую, — сжала её на секунду, на две, на три. Потом отпустила.

— Иди, — сказала она. — Я буду здесь.

Он пошёл.

Часть вторая: Тот, кто не смотрит

VI

Путь к старому камню лежал через южный край лагеря, мимо чёрных скал, которые уходили вверх, в серое, пустое небо, и вниз, в такую же серую, пустую землю.