Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 4 (страница 11)

Он сделал шаг вперёд, потом другой. Остановился в трёх шагах от Эйнара. Теперь они стояли так близко, что Эйнар чувствовал его дыхание — тёплое, с запахом старой крови и трав, которые заменяли табак в Пустоте. Дыхание было частым, поверхностным — Гарм не мог глубоко вдохнуть. Не от болезни — от страха. Страха перед тем, что он собирался сказать.

— Я хочу заключить с тобой сделку, пустой, — сказал Гарм, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Не с твоим даром — с твоей памятью. Не с твоим именем — с твоей пустотой.

Эйнар замер. Внутри, под рёбрами, дар пульсировал — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он попытался заглянуть в будущее — увидеть, что Гарм предложит, — но дар молчал. Только пустота. Только тьма. Только ожидание.

— Какую сделку? — спросил он, и голос его был ровным, спокойным, но в этой ровности было напряжение.

— Я уйду, — сказал Гарм. — Не сегодня — завтра. Или через неделю. Я уйду в Пустошь один. Без воинов. Без волкодавов. Без имени. Я стану пылью, как те, кто рассыпался раньше. Но я хочу, чтобы ты запомнил меня. Не вождём — человеком. Не врагом — тем, кто боролся до конца. Не трусом — тем, кто признал поражение.

Он замолчал, перевёл дыхание. Его единственный глаз — светлый, почти бесцветный, с точечным зрачком — смотрел на Эйнара, и в этом взгляде, в этой светлой, почти бесцветной глубине, было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не гнев, не ярость, не страх. Мольбу.

— Запомни моё имя, — продолжал Гарм, и голос его стал тише, почти неслышным, но каждое слово врезалось в память, как нож врезается в кожу. — Запомни моё лицо. Запомни, что я был. И когда ты дойдёшь до Мельницы, когда ты встретишься с Наблюдателем, когда ты узнаешь правду — вспомни меня. Скажи ему: «Гарм не сдался. Гарм ушёл, но не исчез». Сможешь?

Эйнар молчал. Смотрел на Гарма, на его сгорбленную спину, на его дрожащие руки, на его короткую, бледную тень. И внутри, под рёбрами, пульсировало что-то — не дар, не страх, не надежда. Согласие.

— Смогу, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я запомню тебя, Гарм. Не вождём Детей Бурь — человеком. Который боялся, но не бежал. Который ошибался, но признал это. Который проиграл, но не сломался. Это больше, чем у многих.

X

Гарм кивнул — медленно, тяжело, как кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать. Его единственный глаз наполнился влагой — не слезами, той влагой, которая появляется у старых людей, когда они вспоминают то, что потеряли навсегда.

— Хорошо, пустой, — сказал он. — Тогда я скажу тебе то, чего не говорил никому. Даже Сайге. Даже своей жене, которая исчезла в «звенящий час». Я скажу, почему я так боялся тебя. Не твоей силы — твоей правоты.

Он сел обратно на камень — не потому, что хотел, потому, что ноги не держали. Его руки — тонкие, с узловатыми суставами, с тёмными пятнами на коже — лежали на коленях, как мёртвые птицы, как старые корни, как память.

— Я убил своего отца, — сказал Гарм, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Не ножом — правдой. Он был вождём до меня. Он правил сорок лет. Он был сильным, жестоким, мудрым. Но он состарился. Его тень стала короткой, как твоя. Его рука дрожала, как моя сейчас. Воины перестали бояться его. Они начали шептаться.

Он замолчал, закрыл единственный глаз. На секунду — на миг — на то самое мгновение, которое отделяет жизнь от смерти, память от забвения, отражение от пустоты.

— Сначала за спиной, — продолжал Гарм, открывая глаз. — Потом — в лицо. «Ты стар, вождь. Ты слаб. Ты должен уступить место молодым». Я слушал. Я молчал. Я ждал. А потом я сказал: «Отец, ты больше не нужен клану. Уходи в Пустошь. Или умри здесь, но умри один».

Он провёл рукой по лицу — по бледному, морщинистому лицу, по единственному глазу, по седым, свалявшимся волосам. Его пальцы дрожали.

— Он посмотрел на меня — так же, как ты смотришь на меня сейчас, — сказал Гарм, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на удивление. — Без страха. Без ненависти. С жалостью. Он сказал: «Ты станешь таким же, сын. Время не щадит никого. Ты будешь стоять на краю, и кто-то скажет тебе те же слова. Запомни их. И не вини того, кто их скажет».

Он замолчал. Эйнар молчал. Только пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

— Я не поверил ему, — сказал Гарм, и голос его стал тише, почти неслышным. — Думал, я сильнее. Думал, время обойдёт меня стороной. Думал, я умру в бою, с топором в руке, с криком на губах. А теперь… теперь я стою на краю. И ты говоришь мне те же слова. Не «уходи» — «прими». Ты мудрее меня, пустой. Или безумнее. Или то и другое вместе. Неважно. Ты прав. А я ошибался. Всю жизнь.

XI

Эйнар сделал шаг вперёд. Потом другой. Потом третий. Остановился в двух шагах от Гарма. Теперь их разделяла только пустота. Та самая, которая жила внутри обоих.

— Ты не ошибался, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, но в этой ровности была теплота. — Ты был тем, кем должен был быть. Вождём. Отцом. Воином. Ты делал то, что считал правильным. Это не ошибка — это жизнь.

Он протянул руку — не для удара, не для защиты, для примирения.

— Твои воины не забыли тебя, — продолжал Эйнар. — Они просто… выбрали. Не правду — возможность выжить. Я не судья. Я не палач. Я только пустой, который идёт к своей смерти. И я не хочу, чтобы ты умирал с мыслью, что ты — ошибка. Ты — человек. А люди ошибаются. Все. Даже я. Даже Наблюдатель. Даже те, кто создал первое зеркало.

Гарм смотрел на него долго, изучающе. В его единственном глазу — светлом, почти бесцветном, с точечным зрачком — мелькнуло что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не гнев, не ярость, не страх. Облегчение.

— Спасибо, пустой, — сказал Гарм, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Спасибо за то, что не дал мне умереть с ненавистью. За то, что заставил посмотреть в зеркало. За то, что показал правду. Я не забуду. Я запомню тебя. Не врагом — учителем. Не убийцей — спасителем.

Он протянул руку — тонкую, дрожащую, с узловатыми пальцами, с чёрной каймой под ногтями. Эйнар взял её. Холодную. Живую. Человеческую.

Они стояли так — вождь и пустой, враги, которые стали свидетелями чужой правды. И в их рукопожатии, в их молчании, в их общей пустоте, было что-то, от чего Эйнару стало тепло.

Часть четвёртая: Свидетельница

XII

Она появилась из-за камня, когда солнце (бледное, почти белое пятно за пеленой облаков) поднялось на высоту двух копий. Эйнар не услышал её шагов — шагов вообще не было. Была только тишина, которая вдруг стала другой. Не пустой, не ожидающей, а той, которая бывает перед рассветом, когда даже ветер спит, а звери затаились в норах, пережидая темноту.

Сайга шла медленно, опираясь на посох, и её лицо было бледным, почти прозрачным, но в глазах — мутных, почти белых — горел огонь. Тот самый, который не погас, не выцвел, не сломался. Она не удивилась, увидев их вместе. Она знала. Кости сказали ей.

Она остановилась в пяти шагах, воткнула посох в чёрную пыль, и посох загудел — низко, глухо, как больной орган. В этом гуле, в этом звуке, было что-то, от чего камни задрожали, а пыль запела громче.

— Я ждала этого, — сказала Сайга, и голос её был низким, скрипучим, как старая, проржавевшая дверь, но в нём слышалось что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не угроза — примирение. — Я знала, что вы встретитесь. Не как враги — как люди. Кости не врут. Они сказали: «Два волка встретятся у старого камня. Один уйдёт в пустоту. Другой — в память. Оба останутся живы. Оба умрут. Не телами — душами. Не сегодня — завтра». Я не поняла. Теперь поняла.

Гарм посмотрел на неё. В его единственном глазу — светлом, почти бесцветном, с точечным зрачком — не было гнева. Была усталость. Та самая, глухая, беспросветная усталость человека, который слишком долго сражался и наконец решил остановиться.

— Ты знала, старуха, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на сожаление. — Ты знала, что он придёт. Ты знала, что я проиграю. Ты знала, что мой клан расколется. Почему ты не сказала? Почему ты позволила мне идти к пропасти?

Сайга подошла ближе. Остановилась рядом с Эйнаром, положила руку ему на плечо. Её пальцы — тонкие, с узловатыми суставами, с тёмными пятнами на коже — были холодными, но не обжигающими — просто холодными, как лёд, как вода, как пустота.

— Потому что ты не поверил бы, — ответила Сайга, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную правду. — Потому что ты должен был увидеть сам. Потому что только так можно научиться. Не через слова — через боль. Не через страх — через падение.

Она замолчала, посмотрела на Гарма долго, изучающе. В её мутных, почти белых глазах было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Прощание.

— Ты упал, вождь, — сказала Сайга. — Теперь ты знаешь, что такое дно. И теперь ты можешь идти. Или остаться. Выбор за тобой.

Гарм молчал. Долго. Так долго, что Эйнар начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять, десять, двадцать.