Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 4 (страница 12)

Потом Гарм медленно поднялся с камня. Его ноги дрожали, но он стоял. Смотрел на Сайгу, на Эйнара, на чёрные скалы, на серое, пустое небо. И в его единственном глазу — светлом, почти бесцветном, с точечным зрачком — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не гнев, не ярость, не страх. Мир.

— Я пойду, — сказал Гарм, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине он прозвучал как прощание. — Я пойду в Пустошь. Один. Без имени. Без власти. Без страха. Я стану пылью. Или не стану. Или стану, но буду петь. Неважно. Я ухожу. И я не вернусь.

Он поднял с земли костяную пясть — свою гордость, свою память, свою цепь. Позвонки скрежетнули, издав тот самый сухой, тоскливый звук, который Эйнар уже научился узнавать. Гарм посмотрел на пясть долго, изучающе. Потом разжал пальцы.

Пясть упала на чёрный камень. Позвонки рассыпались — не все, но многие, — заскрежетали, застонали. И затихли.

Гарм развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его тень — короткая, бледная, почти невидимая — упала на чёрный камень, пересеклась с тенью Эйнара, такой же короткой, такой же бледной, и в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало холодно.

XIII

Сайга смотрела вслед Гарму, пока он не исчез в серой, маслянистой дымке. Потом повернулась к Эйнару.

— Ты сделал то, что должна была сделать я, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на благодарность. — Ты заставил его посмотреть в зеркало. Ты заставил его признать правду. Ты сломал его — и спас. Это не каждому дано. Даже пророкам. Даже пустым.

Эйнар смотрел на неё, и внутри, под рёбрами, пульсировало что-то — не дар, не страх, не надежда. Горечь.

— Я не спасал, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, но в этой ровности была боль. — Я просто показал ему то, что он боялся увидеть. Это не подвиг — это жестокость. Я разрушил человека не мечом — отражением. Как мне жить с этим?

Сайга смотрела на него долго, изучающе. В её мутных, почти белых глазах было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Мудрость.

— Как все, — ответила она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную мудрость. — Ты будешь помнить. Ты будешь сомневаться. Ты будешь спрашивать себя: «А можно ли было иначе?» И ты не найдёшь ответа. И будешь жить с этим. Или умрёшь. Или исчезнешь. Или станешь пылью. Но ты будешь помнить. А память — это единственное, что остаётся, когда всё остальное исчезает.

Она замолчала, развернулась и пошла к лагерю, не оглядываясь. Её тень — длинная, чёрная, правильная — упала на чёрный камень, пересеклась с тенью Эйнара, короткой, бледной, почти невидимой, и в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало тепло.

Часть пятая: Цена отражения

XIV

Ирис ждала его у входа в лагерь.

Она стояла, опираясь на посох, и её лицо было бледным, почти прозрачным, но в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел огонь. Тот самый, который не погас, не выцвел, не сломался. Она не плакала. Она не улыбалась. Она просто ждала. Как умела. Как могла. Как та, кто слишком много ждала в своей жизни и научилась не надеяться, а просто — быть рядом.

— Ты жив, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на облегчение. — Это хорошо. Или плохо. Не знаю. Но ты жив. А значит — у нас есть шанс.

— Есть, — ответил он, подходя ближе. — Гарм ушёл. Не в лагерь — в Пустошь. Один. Без имени. Без власти. Он сказал, что не вернётся. Я поверил ему.

Ирис смотрела на него долго, изучающе. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Вопрос.

— Ты жалеешь его? — спросила она.

— Жалею, — ответил Эйнар, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Он не был злым. Он был слабым. Он боялся. А страх — это не преступление. Это болезнь. Я не вылечил его — я показал ему его болезнь. Это не лечение — это приговор.

Ирис подошла ближе, взяла его за руку. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — сжали его ладонь. Крепко. Надёжно. Как обещание.

— Но ты дал ему выбор, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не утешение, не оправдание, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную правду. — Ты мог убить его. Ты мог изгнать его. Ты мог забыть его. Ты не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Ты дал ему уйти. Это больше, чем получил ты, когда твоя деревня изгнала тебя. Ты не отомстил. Ты простил. Или не простил — понял. Это дорогого стоит.

Она замолчала. Эйнар молчал. Только пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

XV

В лагере их встретили молчанием.

Воины Гарма — те, кто остался верен вождю, — сидели у догорающих костров, прижавшись к чёрным камням, и их лица были бледными, почти белыми. Они смотрели на Эйнара, и в их глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не ненависть, не уважение. Пустоту.

Они не знали, что делать. Их вождь ушёл. Их вера рухнула. Их будущее стало туманом. Кто-то сидел, опустив голову на руки. Кто-то сжимал топор, но не знал, куда его направить. Кто-то просто смотрел в пустоту и ждал. Чего? Смерти? Исцеления? Чуда?

Хьялмар подошёл к Эйнару, остановился в двух шагах. Его лицо было бледным, измождённым, но в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было усталости. Была гордость.

— Ты сделал это, пустой, — сказал он, и голос его был низким, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалось уважение. — Ты заставил его уйти. Не силой — правдой. Ты сломал его власть, не подняв топора. Это… это дорогого стоит. Ты не воин — ты мудрец. Или безумец. Или то и другое вместе. Но ты — вождь. Не по крови — по духу. Не по приказу — по правде.

Эйнар покачал головой. Медленно, тяжело, как качается старая ветка на ветру, как качается память под тяжестью лет.

— Я не вождь, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, но в этой ровности была усталость. — Я — пустой. Я — тот, кто идёт к Мельнице. Я не могу править. Я могу только идти. Или стоять. Или падать. Но я не могу сидеть на троне и судить. Это не моя судьба.

Хьялмар смотрел на него долго, изучающе. В его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Понимание.

— Тогда иди, — сказал он. — А мы пойдём за тобой. Не как подданные — как равные. Не как рабы — как свободные. Мы выбрали правду. Теперь мы должны идти до конца. Или умереть, пытаясь. Или исчезнуть. Или стать пылью. Неважно. Мы идём.

XVI

Поздно ночью, когда лагерь затих, а костры догорели, Эйнар сидел у своего камня и смотрел на обсидиановый осколок первозеркала — тот самый, который подобрал на поле битого стекла.

В его глубине больше не было точки. Только серая, маслянистая тьма. Такая же, как в Чёрном зеркале. Такая же, как в воде колодца мёртвой деревни. Такая же, как пустота, которая жила внутри него теперь, когда его отражение исчезло.

Он смотрел в эту тьму, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола.

Ирис не спала. Она сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, глубоким — она не спала, просто отдыхала. Набиралась сил перед следующим днём. Или перед смертью. Или перед исчезновением. Или перед тем, что между.

— Ты не должен быть один, — сказала она, не открывая глаз. — Даже когда думаешь, что должен. Даже когда кажется, что никто не поймёт. Даже когда боль становится слишком сильной. Я здесь. Я рядом. Я не уйду.

— Я знаю, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на тихую, спокойную благодарность. — Я знаю, Ирис. Ты — моя тень. Пока ты рядом — я есть. Пока ты жива — я не исчез. Я не забуду. Я запомню. Даже когда всё остальное исчезнет.

Он сжал её руку — холодную, дрожащую, но живую — и закрыл глаза.

XVII

В лагере, у чёрного камня, Рун и Брин сидели спиной к спине.

Они не спали. Они ждали рассвета. Их тени — длинная, чёрная, правильная, и короткая, бледная, почти невидимая — лежали на чёрном камне, пересекаясь в одной точке. Рун смотрел на Брин. Брин смотрела на небо. И в их молчании, в их общей тени, было что-то, от чего Эйнару стало тепло.

Не любовь — принятие.

Не прощение — смирение.

Не надежда — готовность.

Они были готовы. К смерти. К исчезновению. К пустоте. Потому что у них не было выбора. Как у него. Как у всех.

Ирис подошла к Эйнару, взяла за руку. Они стояли на краю лагеря, глядя на восток, где небо начинало светлеть — бледной, болезненной желтизной, которая обещала тяжёлый день.

— Завтра мы идём к Мельнице, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость.

— Завтра, — ответил он.

— Ты боишься?

— Да, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но я иду.

— Я с тобой, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на клятву. — До конца. Что бы ни случилось.