Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 10 (страница 2)

Он обвёл тяжёлым взглядом остальных троих мародёров:

— Вас это тоже касается.

Один из них — тощий парень с бегающими глазами — выронил свой угол мешка:

— Но мы же... мы же просто хотели есть! Нас кормят помоями! А мы вчера штурмовали стены!

Эйнар перевёл взгляд на него:

— Вы штурмуете стены по моему приказу за долю добычи после победы над общим врагом или за жалование от Дома-нанимателя согласно договору о найме. Вы не штурмуете стены ради права грабить собственные склады до того, как армия получит свою законную долю при дележке казны врага после завершения кампании.

Он снова посмотрел на Кнуда:

— Ты ударил часового при исполнении обязанностей?

Кнуд открыл рот для ответа («Да он сам упал!»), но Эйнар остановил его жестом руки:

— Молчи. Твоё слово теперь ничего не стоит здесь... Ворн!

Ворн шагнул вперёд:

— Да?

— Собери военный совет здесь же через десять минут. Всех командиров группировок: тебя, меня... Ирис должна присутствовать как лекарь для осмотра раненых при задержании... И Лис пусть будет свидетелем разведданных о настроениях в лагере среди новобранцев.

Ворн кивнул своей тяжёлой головой:

— Будет сделано.

Эйнар снова посмотрел на Кнуда:

— До решения совета вы все находитесь под арестом у своих палаток без права общения с другими бойцами отряда под страхом смерти для тех, кто нарушит приказ о тишине... Увести их!

III

Совет собрался быстро под тем самым навесом складов провизии — символичное место для суда над теми, кто посягнул на общее достояние армии. Скамеек не было; Эйнар стоял в центре полукруга, образованного Ворном, Лис, Рагнаром (который пришёл, опираясь на меч) и Ирис, которая выглядела так, словно вот-вот упадёт от усталости, но держала спину прямо из чистого упрямства.

Новобранцев привели связанными; их лица выражали смесь страха, злости и отчаянной надежды, что их всё-таки простят, ведь они «свои», они «тоже воевали».

Эйнар начал без предисловий:

— Мы судим Кнуда, сына Свейна, Торбьёрнсона, Торкельссона... за мародёрство, покушение на провиант армии во время военного похода, нападение на часового при исполнении обязанностей, неподчинение прямому приказу командира отряда...

Он сделал паузу, обводя взглядом лица присутствующих, затем посмотрел прямо в глаза Кнуду, который пытался выглядеть дерзко, но получалось плохо:

— ...и попытку подрыва дисциплины, которая является единственным залогом выживания нашей армии против остатков сил Корвуса, которые наверняка перегруппировываются где-то севернее перевалов, пока мы здесь делим зерно, которое должно кормить раненых детей Домена Щита, которых мы поклялись защищать, вступая в этот союз!

Кнуд вспыхнул, словно его ударили хлыстом по лицу:

— Да ты сам-то кто такой?! Ты думаешь, ты король?! Ты думаешь, мы пришли сюда, чтобы слушать твои нотации?! Мы были рабами у Корвуса! А теперь мы рабы у тебя?! Мы проливали кровь! Почему мы должны голодать, пока твои «Волки» жрут мясо?!

Рагнар шагнул вперёд; его лицо было бледным, левая рука висела плетью, но правая сжимала меч так, что побелели костяшки:

— Заткнись, щенок! Ты говоришь о крови?! Ты видел, как умирают твои братья?! Как их кишки вываливаются наружу?! Как они кричат, зовя мать?! Ты проливал кровь?! Ты стоял в первой шеренге, когда баллисты били картечью?! Ты прикрывал спину тому, кто рядом?! Или ты прятался за чужими спинами, пока другие делали работу?!

Кнуд побледнел, но отступать было некуда — за его спиной стояли конвоиры-«Волки».

Эйнар поднял руку, останавливая Рагнара, который готов был броситься на парня с мечом, несмотря на свои раны:

— Достаточно, брат... Пусть говорит, если хочет сказать ещё что-то глупое, чтобы мы все услышали, насколько глубоко гниль проникла в наши ряды...

Он снова повернулся к Кнуду; его голос стал тише, но от этого звучал ещё страшнее, чем крик Рагнара:

— Ты прав в одном, Кнуд, сын Свейна... Я не король... Я Зеркальный Пророк. Пустой человек без руки, который ведёт армию, потому что больше некому вести её к победе или к смерти... Но я знаю одно: армия, которая начинает жрать сама себя, умирает быстрее, чем та, которую убивает враг... Дисциплина — это не прихоть тирана, это броня, которая защищает нас всех... Если я прощу тебя сегодня, завтра половина этого лагеря сбежит с казной, а вторая половина перережет первую ради этой казны, а потом придёт враг, который добьёт выживших...

Он сделал паузу, глядя прямо в глаза парню, который уже дрожал всем телом, понимая, что говорит уже не командир, а палач:

— ...Поэтому приговор окончательный, обжалованию не подлежит... За преступления против единства армии ты, Кнуд, сын Свейна, приговариваешься к смерти через честный бой до первого удара, который станет смертельным...

Кнуд открыл рот, но оттуда вырвался только хриплый стон ужаса: он понял, что это значит...

IV

Ирис вздрогнула так, словно её ударили ножом в живот. Она сделала шаг вперёд; её лицо стало белым как мел, а глаза расширились до невозможных пределов. Она смотрела то на Эйнара, то на дрожащего Кнуда, который уже начал оседать на землю, удерживаемый лишь конвоирами.

— Нет, Эйнар! Нет! Ты не можешь этого сделать! Это убийство! Это варварство! Мы же люди, а не звери! Можно же наказать иначе: порка, лишение доли добычи, изгнание, наконец!

Её голос сорвался на крик; она почти кричала, ей было плевать, что она женщина или лекарь, — сейчас она была просто человеком, который видел несправедливость, которую нельзя стерпеть.

Эйнар медленно повернул голову к ней. Его лицо было каменной маской усталости, прорезанной глубокими морщинами. В глазах цвета зимнего неба не было ни капли жалости — только холодная сталь решимости.

— Это война, Ирис. Это не лекция по этике в школе целителей Терновой Гривы. Здесь нет места милосердию к тем, кто разрушает единство армии изнутри. Это не убийство. Это правосудие. Быстрая смерть вместо медленной гибели всего отряда от голода или удара кинжалом в спину ночью...

Он сделал паузу; его взгляд смягчился самую малость, но голос остался твёрдым, как обсидиановый клинок, которым он когда-то убил своё отражение:

— ...Я знаю, что тебе больно видеть это. Но если я дрогну сейчас, если покажу слабость, завтра сбежит половина армии с припасами, а вторая половина перережет первую ради этих припасов. А потом придёт враг, который добьёт выживших. Я должен быть жестоким, чтобы защитить тех, кто слабее. Чтобы защитить тебя, Ирис. Чтобы защитить раненых детей, которых мы поклялись спасти. Ты понимаешь меня?

Ирис смотрела на него. Она видела перед собой не любимого мужчину, которого обнимала ночью у костра. Она видела командира. Зеркального Пророка. Человека, который принял решение, которое сломает ему душу, но спасёт тысячи жизней. Она понимала его умом. Понимала логику. Понимала необходимость. Но её сердце кричало от боли. Оно отказывалось принимать эту жестокую правду.

Она отступила на шаг, словно боясь заразиться этой холодной решимостью. Её губы дрожали; она хотела сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Она лишь покачала головой, развернулась и почти побежала прочь от навеса, прочь от этого страшного судилища.

Лис проводила её взглядом своим единственным острым глазом. В этом взгляде не было сочувствия — только холодное понимание разведчика, который знает цену каждого решения командира. Она посмотрела на Эйнара; тот стоял неподвижно, глядя вслед уходящей Ирис. Его лицо окаменело ещё сильнее, превратившись в маску древнего идола, которому приносят кровавые жертвы.

V

Ирис забежала в свой шатёр, который они делили с Эйнаром. Шатёр пропах травами, потом, металлом и той сладковатой гнилью, которая всегда сопровождает полевой госпиталь. Она упала на колени у своей лежанки, закрыла лицо руками, но слёз не было. Внутри была пустота — чёрная дыра, которая засасывала все эмоции, оставляя лишь звенящую тишину.

Она слышала шаги снаружи: тяжёлые, уверенные шаги человека, который привык, чтобы ему подчинялись. Шаги остановились у входа; полог откинулся внутрь, впуская холодный утренний воздух, впуская тень Эйнара. Он вошёл внутрь, но остановился у порога, не делая попытки подойти ближе.

Они молчали. Долго. Так долго, что время перестало существовать для них обоих. Наконец Ирис подняла голову. Её глаза были сухими, но полными такой боли, какой Эйнар никогда раньше не видел, даже когда она лечила самые страшные раны скверны.

— Как ты можешь? Как ты можешь называть это правосудием? Это казнь, Эйнар! Казнь безоружного мальчишки, который просто хотел есть!

Её голос дрожал; она говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово било больнее пощёчины.

Эйнар смотрел на неё. Он хотел подойти, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но он знал, что сейчас эти слова будут ложью. Он остался стоять, где стоял; его левая культя была прижата к боку, словно защищая то место, где раньше билось сердце, которое он оставил там, у трона призраков.

— Он ударил часового, Ирис. Он пытался украсть еду, предназначенную для раненых детей. Он нарушил присягу, которую дал, вступая в наш отряд вчера утром. Если я прощу его, я предам каждого, кто доверил мне свою жизнь, каждого, кто истекает кровью сейчас под твоими бинтами. Я предам тебя. Потому что если завтра эти «мальчишки» решат, что им мало золота, они придут за тобой. Чтобы забрать твои лекарства. Чтобы забрать твою жизнь. Потому что они решат, что имеют право решать, кому жить, а кому нет...