Светлана Дроздова – Эффект медиума. Инструмент и первая сделка (страница 1)
Светлана Дроздова
Эффект медиума. Инструмент и первая сделка
Глава 1. Среда. 08:47. Уровень pH — 3.0
---
1.
Будильник зазвенел ровно в 7:30. Мира открыла глаза за секунду до того, как динамик смартфона издал первый противный писк. Она всегда просыпалась за секунду до будильника. Это не был дар, это была привычка, выработанная годами ненависти к резким звукам. Она ненавидела будильник так же сильно, как ненавидела утро, людей, которые просыпаются с улыбкой, и особенно тех, кто говорит «доброе утро» с восклицательным знаком.
Стеклянный потолок студии встретил ее серым, мутным светом. Окна здесь были от пола до потолка, что звучало как преимущество, когда она снимала эту квартиру два года назад. «Панорамный вид на город», — говорила риелторша, сверкая позолоченными зубами. «Панорамный вид на серое небо и такой же серый город», — поправила ее мысленно Мира тогда. Сейчас она смотрела в этот потолок и считала трещины. Трещин было семнадцать. Она знала их все по именам. Самая большая, извилистая, напоминала карту реки Амазонки. Маленькая, едва заметная у самого угла, появлялась каждый раз, когда сверху начинали сверлить соседи. Мира не была уверена, что трещины действительно появлялись от сверления, но ей нравилось думать, что мир рушится вместе с ее терпением.
Она перевела взгляд на стену напротив. Там висело зеркало в дешевой пластиковой раме, купленное в «Икее» за пятьсот рублей. В зеркале отражалась она — растрепанная, с темными кругами под глазами, которые не скрывала даже самая дорогая сыворотка. Мира не покупала дорогие сыворотки. Она покупала самую дешевую увлажняющую косметику в супермаркете через дорогу и убеждала себя, что разница между ней и кремом за пять тысяч рублей — это просто маркетинг. Маркетинг, как и всё в этом мире. Как акции стартапов, о которых она мечтала, но которые были так же далеки, как тот самый крем за пять тысяч.
Она закрыла глаза и позволила себе ровно две минуты тишины. Это был ритуал. Каждое утро она лежала неподвижно и собиралась с силами, чтобы встать и начать день. Она не молилась — она не верила ни в какого бога, кроме закона Мерфи, который, как она была уверена, работал безотказно. Она просто лежала и думала о том, сколько лжи ей предстоит выслушать за сегодняшний день. На работе — от клиентов, которые врут, что перезагружали компьютер. От коллег, которые врут, что любят свою работу. От начальника, который врет, что заботится о команде. От самой себя, когда она смотрела в зеркало и говорила: «Сегодня будет хороший день».
Две минуты прошли. Мира открыла глаза, села на кровати и посмотрела на свои ноги. Пятки потрескались. Нужно было купить крем для ног, но она забыла уже три недели подряд. Она вообще забывала о себе постоянно. Ей казалось, что ее тело — это просто контейнер для мозга, который нужно кормить, мыть и иногда выводить на прогулку. Никакой любви к этому телу она не испытывала. В зеркале она видела женщину, которая уже не молода, но еще не стара. Женщину, которая могла бы быть красивой, если бы спала больше шести часов, ела нормальную еду и не ненавидела каждую минуту своей жизни.
Но она спала пять, ела то, что дешевле, и ненавидела всё.
Квартира встретила ее привычным запахом — смесью сырости, старого ламината и кошачьего корма, хотя кота у нее не было. Запах шел от соседей снизу, где жили трое котов и одна женщина, которая, судя по звукам, кормила их тухлой рыбой. Мира ненавидела этот запах, но за два года привыкла. Она привыкла ко всему плохому, что было в ее жизни. Это был навык выживания.
Она встала, пошатнулась, ухватилась за спинку стула. Голова слегка кружилась — она снова забыла поесть накануне вечером. Диета, которую она себе устроила, была не столько диетой, сколько отсутствием денег и желания что-то готовить. В холодильнике, она знала это, было пусто. Но она все равно открыла его, чтобы убедиться.
Холодильник был белым, дешевым, с ободранной ручкой. Внутри — пустая полка, на которой когда-то стоял йогурт. Йогурт стоял там и сейчас, но Мира помнила, что срок годности истек два дня назад. Она посмотрела на него, как смотрят на врага, которого нужно победить. Потом достала йогурт, открыла крышку и понюхала. Пахло кислым, но не смертельно. Она взяла ложку, села за крошечный кухонный столик, который одновременно служил рабочим местом, и начала есть. Йогурт был кислым и неприятным, но Мира чувствовала странное удовлетворение. Она не просто экономила — она побеждала систему, которая пыталась заставить ее покупать новый йогурт каждый день. Она ела просроченную еду, и ей это нравилось в извращенном смысле. Это было ее маленькое восстание против мира потребления.
— Кисломолочные бактерии, — пробормотала она в пустоту. — Единственные живые существа, которые меня не бесят.
Она доела йогурт, выбросила стаканчик в мусорное ведро, которое было переполнено, но она не выносила его уже три дня. Мусор лежал горкой, и сверху возвышалась пустая коробка из-под пиццы, которую она заказала в субботу. Заказ пиццы был ее единственным еженедельным грехом. Она ненавидела себя за него, но когда наступала суббота, она сдавалась. Она заказывала самую дешевую пиццу с помидорами, ела половину за один присест, а вторую половину доедала в воскресенье. В понедельник она снова садилась на гречку.
Внезапно сверху раздался звук дрели. Он пронзил утреннюю тишину, как нож. Мира вздрогнула и замерла с ложкой в руке. Звук дрели был для нее личным оскорблением. Он был громким, настойчивым и наглым. Он напоминал ей, что у соседей есть ремонт, а у нее — нет. У соседей есть деньги, силы и желание что-то менять, а у нее — только просроченный йогурт и кредит, который она выплачивала уже третий год.
Она не закричала и не выругалась. Она спокойно, методично вышла из кухни, добралась до прихожей, где стояла швабра, и взяла ее. Потом она вернулась в кухню, встала прямо под то место, где, судя по звуку, соседи сверлили бетон, и начала стучать черенком по потолку. Она стучала ровно, размеренно, без паники. Тук. Тук. Тук. Это не был призыв к тишине. Это было сообщение: «Я здесь. Я вас слышу. Я зла. И у меня нет сил на скандал, но имейте в виду, что я существую».
Сверху на секунду замолчали. Потом сверление возобновилось с удвоенной силой. Мира улыбнулась. Именно этого она и ожидала. Победа системы. Всегда система побеждает.
Она поставила швабру обратно и пошла в душ. Вода была едва теплой — колонка работала через раз, и утром всегда было холоднее, чем вечером. Мира стояла под струями и смотрела на свои пальцы. Они были морщинистыми, красными, с обгрызенными ногтями. Она обгрызала ногти с детства. Мама говорила, что это от нервов. Мира считала, что это от того, что ее жизнь была бесконечной серией разочарований.
Она не мыла голову. Она вообще не любила мыть голову, потому что на сушку уходило время, которого у нее никогда не было. Вместо этого она собрала жирные волосы в пучок, заколола его шпилькой и решила, что сегодня можно обойтись без укладки. Кому вообще нужна укладка в техподдержке? Клиенты не видят ее. Коллеги не смотрят на нее. Начальник замечает только тогда, когда она делает ошибку.
Она вышла из душа, намотала на голову полотенце и пошла к шкафу. Шкаф был развалюхой, которую она привезла с предыдущей квартиры. Дверца не закрывалась, и оттуда торчали вещи — джинсы, футболки, пара блузок, которые она купила три года назад на распродаже и носила по очереди. Она выбрала джинсы — те, что сидели свободно и не требовали стирки. Она носила их уже третью неделю. Это было не из бедности. Это было из принципа. Зачем стирать джинсы, если они выглядят чистыми? Зачем тратить деньги на стиральный порошок и воду, если мир и так погибает от загрязнения? Она была экологичной по необходимости, а не по убеждениям.
К джинсам она добавила черную водолазку с катышками, которые она срезала перед Новым годом, но они снова появились. Катышки появлялись, как плохие мысли. Она смотрела на себя в зеркало — серая женщина в сером городе. Единственным цветным пятном был красный шарф, который висел на вешалке в прихожей.
Шарф был уродливым. Слишком ярким, слишком толстым, с каким-то дурацким узором, который, по словам бабушки, был «норвежским». Бабушка умерла два года назад. За месяц до смерти она позвонила Мире и сказала: «Я связала тебе шарф. Ношу, чтобы не мерзла. Ты вечно мерзнешь». Мира тогда улыбнулась в трубку и сказала: «Спасибо, бабуль». Бабушка прислала шарф почтой. Через неделю она умерла. Мира приехала на похороны, но опоздала. Ей не дали отгул на работе. Она плакала в туалете офиса, потому что больше было негде.
Теперь шарф висел в прихожей. Мира ненавидела его — он был не ее стилем, он был слишком теплым, слишком красным. Но она носила его, потому что выбросить было нельзя. Нельзя было выбросить последнее, что осталось от бабушки. Нельзя было выбросить боль.
Она намотала шарф на шею — не красиво, а как попало, чтобы не дуло. Потом надела старую зимнюю куртку, которую купила на рынке, натянула шапку и посмотрела на себя в зеркало. Ей показалось, что она похожа на бездомную. Она улыбнулась своему отражению. Бездомные хотя бы свободны. У них нет кредитов и нет работы, где нужно улыбаться клиентам.