Svetlana Devile – Вне рамок Ты можешь лучше! (страница 12)
Я в шоке. Шок — это когда мир на секунду замирает, а потом летит в тартарары, не дав опомниться. «Я только устроилась и не ищу новую работу», — произношу я, но слова кажутся ватными, бессильными перед этой стеной сомнения, воздвигнутой против меня.
Ольга продолжает, и каждое слово — точно удар плетью: «Ты делаешь ошибки в элементарных заданиях и лезешь в чужие. Может, тебе стоит задуматься о поиске другой работы, если не справляешься?» В этой фразе — не просто замечание, а полное отрицание моего права здесь находиться. Мне дают понять, что я — лишний элемент в их механизме, песчинка, попавшая в шестерёнки.
Я пытаюсь объяснить: «Я стараюсь и вникаю. Не всё понятно, каждый день появляется что-то новое». Но тут голос подаёт Катя, моя наставница, и говорит примирительно, но с твёрдостью: «Хорошо, у тебя есть ещё месяц. Дальше должна работать самостоятельно». Месяц — отсрочка казни. Месяц на то, чтобы доказать, что я — не ошибка.
Я отвечаю одно лишь «Хорошо», но внутри уже начинается землетрясение. В этот момент меня начинает бросать в пот — тот самый холодный пот унижения, который проступает не от жары, а от крушения внутреннего мира. Закладывает уши, словно я нырнула слишком глубоко и не могу вынырнуть. Кажется, ещё немного — и упаду в обморок. Но я стою. Стою из последних сил, пытаясь не подавать вида, потому что страшнее самого страха — показать его кому-то. Мы привыкли прятать слабость, как звери прячут раны, чтобы не быть добитыми.
И тут Ольга добавляет последний, самый тонкий стилет: «Как я пропустила твоё собеседование… Оно было у Кати. Если бы ты попала ко мне, я бы тебя не взяла». Эта фраза — абсолютное, метафизическое отрицание меня. Будто само моё существование здесь — административная ошибка, которую она с радостью исправила бы. Мы смотрим друг на друга. Я говорю: «Я вас услышала, хорошо». Разговор окончен. Меня отпустили.
Я вышла из кабинета и еле дошла до туалета. Там, в замкнутом пространстве кафельной тишины, меня накрыло полностью. Я сползла по стене, в глазах всё плыло, тошнота подступала к горлу. Пыталась пить воду из-под крана, умывалась, но прохлада не доставала до того внутреннего огня, в котором горело моё самоуважение. Я постепенно приходила в чувство, уговаривая себя просто дышать. Паника отступала медленно, оставляя после себя звенящую пустоту.
Выхожу, иду обратно, стараясь не показывать, что со мной произошло только что что-то страшнее любой физической боли. Я улыбалась, но это была улыбка маски, за которой — выжженная земля. Сажусь на своё место, смотрю на монитор, считаю минуты до конца дня. Цифры сливаются в неразборчивый узор.
16:25. Встаю, говорю «до завтра» и ухожу. Дорога домой сжалась в тоннель. Я не заметила, как оказалась у двери. Дома никого. Тишина встретила меня, и я рухнула на диван. Аппетита нет, желаний нет, только эхо унизительных слов перекатывается внутри, и слёзы наворачиваются, и я уже не могу сдерживать истерику. Плачу — и от этого становится ещё хуже, потому что слёзы не приносят облегчения, а лишь подтверждают, как глубоко вошла заноза.
Так продолжалось, пока не пришла тётя. Я быстро вытерла слёзы, но голос выдал. Она спросила, и я рассказала всё. Тётя удивилась, не поняла, зачем так со мной поступили. Мы говорили, она успокаивала, мы пили чай. Я сказала, что лягу пораньше, и пошла к себе. Но когда ложилась, в голове была каша. Может, и правда искать новую работу? Ведь всё здесь меня устраивало: график, интересное дело, я начала привыкать, хотела развиваться... Но теперь появились сомнения, ядовитые, как плесень.
Ворочаюсь с боку на бок и вдруг с горькой ясностью понимаю: мне не хватает моего любимого Джека, моей собаки. Он всегда спал рядом, тихо прижимался, и мне было так спокойно — спокойно той первобытной, бездумной безмятежностью, которой мы лишаемся, когда остаёмся одни. Скучаю по дому, по маме. Хочу, чтобы они были здесь, рядом, а не в другом городе, за много километров от этого враждебного пространства.
Но я надеюсь. Надежда — это тонкая нить, за которую цепляется душа, когда всё остальное уже ускользнуло. Я надеюсь, что всё наладится. Что я останусь на этой работе, что у меня всё получится, что скоро приедет мама с Джеком. Закрываю глаза и стараюсь уснуть. Сон — единственное сейчас царство, где нет ни Ольги, ни её убийственных слов, где можно снова оказаться сильной. И я засыпаю, прижимая к груди невидимого пса, как в детстве, когда мир ещё не умел так больно ранить словом.
Сон
Мы с сестрой едем в машине. Вокруг — чужая, южная земля, скалы, море, музыка из приёмника, всё как будто из старого фильма, где герои много говорят, но почти не слышат друг друга. Сестра произносит что-то о времени, о том, что скоро заберём «мелкую» и поедем дальше. Я отвечаю коротко: «Хорошо», — и отворачиваюсь к окну, туда, где море дышит вечностью. Она спрашивает, почему я молчу, почему перестала говорить с мамой, почему с ней говорю всё меньше. Я пожимаю плечами и выдаю ту самую фразу, которая во мне самой отдаётся гулкой пустотой: «Чем меньше знаете, тем крепче спите».
Это не защита даже, это — многолетняя развалина крепости, которую я выстроила вокруг своего сердца и теперь сама в ней задыхаюсь. Сестра вздыхает и продолжает — она всегда продолжает, — говорит, что я холодная, закрытая, вечно сама по себе, что даже с мужчинами так же: не подпускаю, отталкиваю. И тут я взрываюсь, потому что каждое её слово — точно соль на рану, которую я и так знаю наизусть. Я требую остановить машину, хочу выйти. Мне невыносимо слышать правду, которая звучит как обвинение. Машина замедляется, а потом резко глохнет. Сестра психует, кричит, ищет телефон, а я просто открываю дверь и ухожу. Ухожу в никуда.
Я иду пешком, километр за километром, и внутри звучит один и тот же вопрос: почему всё так? Почему люди видят только то, что могут взять, — мои деньги, мою помощь, моё удобное расположение? Почему, когда я сама нуждаюсь в поддержке, вокруг такая тишина? Я иду, и слёзы текут сами собой, и кажется, что вся я — один сплошной шрам, который болит и ноет. Я сворачиваю с дороги и бреду к скале — просто потому, что больше некуда. И в какой-то момент внутри становится так тихо, будто уже всё решено.
Подхожу к обрыву. Море внизу — живое, прекрасное, равнодушное. И эта красота вдруг остро напоминает, что жизнь стоит того, чтобы её любить. Но в тот же миг меня тянет вниз — тем самым странным инстинктом, который заставляет стоящего на краю сделать шаг в бездну. Я смотрю вниз. Высоко. Полечу или разобьюсь?
Я медленно наклоняюсь — и вдруг кто-то сзади берёт меня за руку. Резко, крепко, разворачивает к себе и обнимает так, что мир перестаёт раскачиваться. Мужской голос шепчет мне в макушку: «Успокойся, что ты делаешь? Я обещаю, у тебя всё будет хорошо. Не делай глупостей». И целует меня в макушку, как целуют самых родных, тех, кого боятся потерять. Он обнимает меня так крепко, как не обнимал никто и никогда. И я замираю. Даже плакать перестаю — то ли от испуга, то ли оттого, что в этом сжатии мне вдруг не хватает воздуха. Но этот воздух и не нужен. Он только мешает чувствовать.
Тихо. Тише, чем когда-либо в жизни. Я слышу его дыхание — такое родное, тёплое, оно проникает под кожу и исцеляет то, что болело. Я прижимаюсь к нему сильнее, и наступает невероятное спокойствие. То самое, которого я не испытывала уже много лет. И снова шёпот, как обещание: «Всё у тебя получится. Дай времени — и всё будет хорошо».
Я просыпаюсь. На часах — 5:20. Тело помнит, но глаза уже видят потолок квартиры. Встаю, умываюсь, иду на кухню варить кофе. Пока вода закипает, силюсь удержать сон, но он утекает, как вода сквозь пальцы. От него остаётся только обрывками: сестра, машина, море, моё лицо в слезах и чьи-то руки, которые не дали мне упасть. К чему это? Непонятно. Допиваю кофе, одеваюсь, выхожу на работу.
На работу пришла с рабочим настроением — после вчерашнего разговора с руководством внутри ещё саднит, но уже не так сильно. Я решила просто делать своё дело, не оглядываясь на чужие ожидания. Погружаюсь в задачи, и время начинает идти.
В кабинете движение: заходят мастера, смеются, общаются. Приятно смотреть на них — они всегда на позитиве, в них есть та лёгкость, которой мне так не хватает. Одна из коллег говорит: «Как нам повезло с ребятами! Всегда помогут, подскажут, и всё получается, когда работаем командой». Я мысленно соглашаюсь. Хорошо, когда есть команда. Хорошо, когда есть кому доверять.
Обед. Выхожу на улицу с кофе, сажусь на стул на террасе. Свежий воздух, сорок минут тишины. Я рада, что сегодня работаю. Настрой позитивный — если немного поднапрячься, всё будет отлично. И тут в голове всплывают слова из сна — те самые, что он шептал мне в волосы: «У тебя всё получится, дай времени — и всё будет хорошо». Воспоминание накатывает так внезапно, что я замираю со стаканчиком в руке. Это чувство — такое тёплое, интимное, до мурашек по коже — уже недосягаемо, но оно живёт во мне. И я отчаянно хочу вернуться в тот сон. Ещё раз оказаться в тех объятиях. Ещё раз разглядеть лицо человека, который не дал мне прыгнуть.
Никогда ещё я не испытывала ничего подобного. И никогда ещё так ясно не понимала: наше истинное «я» не прячется в дневных защитах и холодных словах. Оно обнажается только там — на грани, где нас ловят чьи-то руки. И говорят: «Всё будет хорошо».