Svetlana Devile – Мир- Колесо времен. Инженер-божественных сил. История начало инженерии. (страница 2)

Он перестал кричать. Голос сорвался, и теперь Гефест просто летел в тишине, такой глубокой, что слышал, как стучит его собственное сердце. Оно стучало не как у бога — тяжело, ритмично, как кузнечный молот.

Он попытался вспомнить лицо матери. Геры. Оно расплывалось. Воспоминания об Олимпе таяли, как воск.

Интересно, люди чувствуют это? Эту пустоту? Это падение, которое не заканчивается?

Он посмотрел на молот. Простой инструмент. Дерево и сталь. На Олимпе он считал его продолжением своей руки. Теперь, в падении, он понял: молот — это всё, что у него осталось.

— Я — ремесло, — прошептал он. — Не бог. Ремесло.

Впервые эта мысль не показалась ему оскорбительной.

День падения он пролетел сквозь грозовую тучу. Молнии били в него, но не причиняли вреда — он был сыном Громовержца, его плоть помнила электричество. Но в сполохах света он увидел лица.

Люди.

Не те абстрактные «смертные», о которых говорили на Олимпе с пренебрежением. Конкретные лица. Женщина с младенцем, прижимающая дитя к груди, чтобы согреть. Старик с мозолистыми руками, похожими на его собственные. Мальчик, сжимающий деревянный меч и смотрящий на горизонт с такой надеждой, что у Гефеста защемило сердце.

— Это не глина, — прошептал он.

Но туча ушла, и видения исчезли. Остался только холод и свист ветра.

День Смирение гордыни.

Гефест перестал быть богом.

Не физически — тело оставалось бессмертным. Но внутри что-то сломалось. Или, может быть, расплавилось. Семь дней одиночества в пустоте между небом и землей сделали то, чего не могли сделать века на Олимпе: они заставили его слушать.

И он услышал.

Сначала ему показалось, что это ветер играет с ним злую шутку. Но звук повторялся. Ритмичный. Тяжелый.

Тук. Тук. Тук.

— Молот, — выдохнул Гефест.

Это не мог быть молот. Люди еще не умеют ковать как следует. Они трут палки, оббивают камни. Но звук был правильный. Ритм был верный. Кто-то внизу, задолго до встречи с ним, уже учился создавать.

Они уже стучат. Они уже ищут.

Гефест закрыл глаза. Впервые он подумал о людях не как о глине, а как о коллегах.

День Принятие.

Земля приближалась. Он уже видел моря, горы, леса. Скорость была чудовищной — через минуту он врежется в скалы или в песок.

И вдруг Гефест понял.

Зевс изгнал его не потому, что испугался оружия. Зевс изгнал его, потому что испугался того, что Гефест может создать с людьми. Не мечи и копья. А нечто большее. Нечто, что делает богов... ненужными.

Искусство, которое передается от рук к рукам, от сердца к сердцу.

— Я идиот, — сказал Гефест вслух. — Я думал, что падаю в примитивный мир. А я падаю в мир, который давно уже борется.

Удар.

Земля приняла его.

Он рухнул в прибрежный песок острова Лемнос, пробив воронку глубиной в три человеческих роста. Песок стеклянными каплями брызнул в стороны, оплавившись от жара его падения.

Гефест лежал на дне воронки, раскинув руки, и смотрел в небо, откуда упал. Над ним стояла ночь, усыпанная звездами — теми самыми, которые он ковал когда-то для ночного неба, даже не задумываясь, кто будет на них смотреть.

Он пошевелил пальцами. Молот был на месте.

Сверху, из темноты, донесся звук. Шаги. Неуверенные. Человеческие.

— Эй... ты живой? — голос принадлежал мальчишке. Лет двенадцати. Испуганный, но любопытный.

Гефест медленно сел, стряхивая песок с волос. Лунный свет упал на его лицо — перепачканное сажей, обожженное, но улыбающееся.

— Живее всех живых, парень. Скажи-ка... у вас тут есть наковальня?

Мальчик моргнул. Потом еще раз. Потом перевел взгляд на молот в руке незнакомца.

— Н-нет... Дядка Скирос правит косы на камне...

— Камень, — Гефест хмыкнул и с трудом поднялся на ноги, припадая на хромую ногу сильнее обычного после падения. — Что ж. Значит, начнем с камня.

Он положил руку на плечо мальчишки, и тот вздрогнул — ладонь бога все еще хранила жар падения.

— Как тебя зовут?

— Меланфий, господин.

— Я не господин, Меланфий. — Гефест посмотрел на звезды. Те самые, свои звезды. — Я просто кузнец, которому нужно заново научиться ремеслу. Покажешь дорогу к людям?

Мальчик кивнул, не в силах отвести взгляд от странного хромого великана, упавшего с неба.

И они пошли.

Позади осталась воронка в песке. Впереди — мир, где страсть была сильнее стали, а ненависть — горячее горна. Мир, где Гефесту предстояло заново учиться ковать не только металл, но и свою судьбу.

Молот в его руке чуть заметно дрожал. Впервые за девять дней падения — не от гнева. От предвкушения.

Гефест. Человеческий огонь

Чужаки на берегу

Они шли всю ночь. Меланфий, босой мальчишка с обветренными губами, то и дело оглядывался на хромого великана, который не задыхался, не потел и не жаловался. Только молот в его руке мерно покачивался в такт шагам.

— Ты точно бог? — спросил мальчик, когда первые лучи солнца окрасили море в цвет старой бронзы.

— Точно, — Гефест споткнулся о корень, выругался себе под нос и продолжил путь. — Но здесь это ничего не значит.

— Почему?

— Потому что бог без кузницы — просто хромой мужик с молотом.

Меланфий хмыкнул. Ему нравился этот странный великан. Не такой, как рассказывали жрецы. Не в золоте, не в сиянии. В простой тунике, пропахшей дымом и озоном.

Деревня называлась Мирина. Три десятка хижин из камня и глины, крытых тростником. Рыбаки, козопасы, несколько женщин, растирающих зерно. И один старик, который правил косы на плоском камне у входа в свою лачугу.

Старика звали Скирос. Ему было шестьдесят, он считал себя глубоким старцем и смотрел на мир с мудростью человека, пережившего три неурожая и нападение пиратов.

— Скирос! — закричал Меланфий еще издалека. — Смотри, кого я нашел! Он упал с неба! Он бог!

Старик поднял голову. Посмотрел на Гефеста. Посмотрел на его молот. Потом на хромую ногу.

— Молот покажи, — сказал Скирос.

Гефест протянул молот. Старик взял его, крякнул от тяжести, повертел в руках, постучал по камню. Звук вышел чистый, певучий.

— Хороший молот, — признал Скирос. — А бога из тебя не выйдет. У бога ноги не болят. А у тебя болят. Я вижу.

Гефест рассмеялся. Впервые за много дней.

— Ты прав, старик. Ноги болят. И спина болит. И душа болит. Можно я посижу у твоего огня?

Скирос подвинулся, освобождая место на камне.