Светлана Данилина – Комментарии к частным беседам (страница 5)

Инна осталась одна – вместе с кучей упаковок. Она взяла одну и поставила её на стол, на котором обычно происходило «вскрытие», потом специальным острым ножом разрезала скотч и бережно раздвинула в стороны листы коричневой упаковочной бумаги. В нос резко ударил запах свежей краски. Из стопки выглянула блестящая глянцевая первая обложка журнала.

Верхний свет в офисе Инна давно выключила, горела только настольная лампа на её столе. И в этом приглушённом почти интимном освещении она увидела картинку с красивой хорошо и профессионально сфотографированной изящной ярчайше-белой чашкой кофе и аппетитным пирожным на не менее изящном ярчайше-белом блюдце с отсветами и заманчивыми бликами.

«Умеет Серёга еду снимать!» – подумала она.

Над чашкой кофе призывно поднималась едва заметная тончайшая струйка пара – видно было, что кофе горячий.

На нежнейшем светлом креме пирожного, контрастно венчавшем шоколадно-бисквитный корж, идилличной парочкой красовались две аппетитные ягоды – розовато-фуксийная с почти прозрачными зёрнышками малина и чёрная с голубовато-сизоватами оттенками черника.

Над всем этим торжеством, таким эстетически-утончённым, таким радующим глаз, таким вкусным и привлекательным, было написано название статьи – гвоздя номера – «Это большое удовольствие в вашей жизни!»

Надо отметить, что журнал издавался на латышском языке. Поэтому надпись была (точнее, должна была быть) такой: Tas ir liela bauda jūsu dzīvē!

Да и кто бы сомневался! Чашка кофе с пирожным сейчас после долгого рабочего дня, когда уже давно пора было сесть за ужин, воспринималась на ура. Хотя непременно стала бы этим обещанным большим наслаждением и при любых других обстоятельствах.

Но не стала. Видимо, ещё при печатании текста статьи чей-то палец в спешке промахнулся и вместо буквы «u» в слове bauda («удовольствие») напечатал совсем другую букву – «l», и, соответственно, слово. Эффект получился громовым, потому что этот непослушный нескоординированный палец испортил всё, что можно было испортить и в картинке, и в журнале, и в желании к нему прикоснуться. Слово, бесцеремонно наляпанное им, было простым и незамысловатым – balda, что и на латышском, и на русском звучит одинаково и значит одно и то же, абсолютно не нуждаясь в переводе. В таком вызывающем и шокирующем виде заголовок статьи и оказался на первой обложке журнала, никем из выпускающих незамеченным.

Liela balda («большая балда») красовалась среди всего гастрономического великолепия и ехидно смотрела на мир, на читателя и на оторопевшую Инну прямо с красивой сияющей обложки.

«И что делать? – панически подумала Инна и тяжело опустилась на стул. Выхода она не нашла, а потому с мыслью «Пусть завтра редактор решает» оставила журнал на вскрытой пачке, включила сигнализацию, закрыла офис и отбыла домой, стараясь выбросить из головы масштаб проблемы.

Утром ничего не подозревающая редактор новоиспечённого журнала в приподнятом настроении и в предвкушении встречи с долгожданным «продуктом» по чистому белому снегу пришла на работу с коробкой пирожных в руках, дабы отпраздновать событие с обещанным «большим удовольствием». Надо ли говорить о её реакции на встречу с каверзной «большой балдой»?

Затем довольно быстро подтянулся весь коллектив.

«Ага!» – комментировала нажимавшая на кнопку Инна, впуская и встречая коллег, появлявшихся в дверях со словами: «Ну, что? Привезли?»

Она и уже немного отошедшая от первого шока редактор молча с кислыми улыбками кивали на лежавший на столе экземпляр, с которого лукаво и насмешливо ухмылялась вредная буква.

«Liela balda», – считали нужным громко прочитать особенно наблюдательные журналисты бросившиеся им в глаза слова и замирали от грубой и неприкрытой откровенности открытия. Но особо рассеянные не сразу замечали недоразумение. Поэтому им приходилось растолковывать, что к чему, и «тыкать носом» прямо в букву «l».

Эффект оказался потрясающим. Главное, что никто не понимал, как эпатажная «балда» могла оказаться на обложке.

Несмотря на неприятность, выпуск номера по традиции отметили чашкой кофе с замечательными пирожными.

– Ну что, коллеги? Поздравляю вас с новым журналом! Хочу отметить, что из всего коллектива заметила балду только половина, – начал вступительную речь издатель.

– Давайте её заклеим, что ли, – прозвучало в ответ.

– Нет! Оставим! – хохотали оптимисты.

Большая балда привнесла новые нотки в редакционные разговоры. Вопросы «Кто виноват?», «Что делать?» и «Как нам реорганизовать Рабкрин?» некоторое время пообсуждали. Но вполне понятно было, что виноваты все и ничего тут не поделаешь. Выход, конечно, нашёлся: заказали в типографии наклейки с очаровательной надписью liela bauda (большое наслаждение) и аккуратно заклеили ими lielu baldu (большую балду).

После чего журнал поставили на специальную полку на видном месте и занялись подготовкой следующего номера.

ЗАТЕЙНИК

Сессия в институте физкультуры.

Зачёт по анатомии и физиологии.

Учебная группа баскетболистов – юношей и девушек.

Они сидят на стульях в коридоре возле закрытой двери аудитории.

Надо сказать, что закрытые двери аудиторий всегда выглядят вызывающе и порождают самые неприятные чувства у тех, кто должен в них войти.

Душевного позыва к проникновению внутрь у ожидающих своего часа студентов, как правило, не наблюдается. А вот чувство долга, который надо немедленно выполнить, так и толкает к тому, чтобы войти. Ан нет! Двери закрыты, и неминуемый решительный шаг откладывается на неопределённое время, что вызывает нервотрёпку и ощущения беспомощности и покорности своенравной фортуне. А ожидание консервируется и тяготит.

– Десять минут, – в очередной раз взглянув на часы на руке, говорит долговязый староста.

Впрочем, все мученики учёбы отличаются высоким ростом.

– Что, не пришёл ещё? – подбегает к группке страждущих запоздавшая девушка Оля со спортивной сумкой на плече.

– Задерживаются! – поясняюще и уважительно выдыхает староста.

– А я вчера в общежитии спросила, как он, – делится с присутствующими Оля.

– Ну, и как? – сразу трое несчастных в унисон повторяют за ней страшное слово.

– Да по-всякому, – отвечает она.

– То есть? – с опаской конкретизирует староста.

– Говорят, затейник – смеётся всё время, – неопределённо отвечает Оля, сдувая длинную чёлку с глаз.

– Дебил, что ли? – весело, но настороженно спрашивает кто-то из толпы

– Нет, пошутить любит. В позапрошлом году всех завалил, а в прошлом – у целой группы сразу всё принял, – выкладывает информацию взмыленная Оля.

– Затейник! – комментирует форвард с перевязанной эластичным бинтом кистью.

– Кто-нибудь что-нибудь знает? – спрашивает староста, окидывая группу напряжённым взглядом.

– Мы, – гордо поднимает руку отдышавшаяся Оля. – Мы с Иркой вчера учебник читали.

Сидящая рядом Ирка кивает головой и вздыхает.

– Какого цвета? – живо интересуется травмированный форвард.

– Ну, зелёный такой, – просвещает его Ирка.

– Тёмно-зелёный или светло-зелёный? – уточняет он.

– Такой грязно-тёмно-зелёный, – объясняет Ирка.

– А тебе зачем? – спрашивает любознательного форварда Оля.

– А вдруг спросит? Надо же знать, что сдаём! У меня знакомого один раз спросили, а он не знал. Так его сразу и завернули. Три раза потом пересдавал!

Все проникаются сочувствием. Восстановившая дыхание Оля три раза плюёт через плечо, наклоняется и стучит кулаком по деревянной ножке стула, на котором сидит Ирка.

– Тоже анатомию? – интересуется староста.

– Хуже! Логику на истфаке. У них там препод – вообще, зверь! – откликается форвард.

– Ещё неизвестно, что лучше, а что хуже – анатомия с физиологией или логика, – задумчиво произносит староста.

– Люди! А как препода зовут? – вдруг осеняет форварда.

– Глеб Яковлевич, – сообщает староста.

– А знаете, сколько костей в скелете? – интригующим тоном спрашивает подготовившаяся к экзамену Ирка.

– Ну? – перебрасывает ей мяч обратно защитница девичьей команды Лена.

– 205—207, – делится Ирка.

– А чё так? – удивляется форвард.

– Ну, индивидуально – у каждого по-своему! – доходчиво и авторитетно объясняет Ирка. – Проходили, между прочим.

– А мы на сборах были! – весомо показывает забинтованную кисть форвард.

– Ты бы, Ирк, ещё что-нибудь рассказала народу, – просит староста.

– Ну что вам рассказать? – вглядывается в потолок Ирка, собираясь с мыслями.