Светлана Далматова – Детство в Маленьком Париже (страница 3)

Жизнь человека можно описать в несколько строчек. Я бы предложила на надгробных памятниках ставить не только дату рождения и смерти, но и количество браков и детей. Может, тогда было бы меньше одиноких? На памятнике, поставленном нашей матери, мы с братом написали: "Матери от сына и дочери с любовью".

Все это было потом, а тогда, в 13 лет, у нас было радужное детство, максимализм, клятвы дружбы и верности, первые влюбленности, первые столкновения с несправедливостью, чьей-то жадностью, скаредностью. Было ощущение счастья от первого сильного чувства влюбленности и ощущение горя первой утраты.

Говорят, что третий – лишний, он бывает лишним не только в любви, но и в дружбе.

Танюша с первого класса дружила с девочкой, которую звали Агне. Агне училась в литовской школе, ее мама была русской, а отец литовцем. Дом, где жила Агне, стоял на подъеме на Зеленую гору, которая занимала большую часть города. И по дороге со школы, поднимаясь в гору, мы частенько заходили в гости к подруге. У Агне был врожденный порок сердца, и даже при самом минимальном подъеме губы у девочки синели, дыхание учащалось. Частые наши гостевые визиты объяснялись очень просто: ее мать работала на кондитерской фабрике и в доме нашей подружки всегда было много сладостей. В этом сладком месте мы с большим шиком отмечали и два Новогодних праздника – в седьмом и в восьмом классе.

Ее мать и отец, как и моя мама, оставляли празднично накрытый стол для детей, а сами уходили в гости. Компания у нас была большая. Я приводила даже брата.

Как-то на Новый Год мне довелось открывать шампанское, видимо тогда, в четырнадцать лет, мальчиков за столом не было. На мне было одето мамино платье из розовой тафты, с большим вырезом, черными кружевами на декольте и массой воздушных нижних юбок из тончайшего шелка. У мамы было целых два шифоньера таких бальных платьев, приобретенных в Венгрии в начале шестидесятых годов. Мама была невысокой хрупкой женщиной, с фигуркой фарфоровой статуэточки, и я с двенадцати лет пристрастилась к ее платьям. Я не просто помню все эти платья, я их ощущаю на себе, я мысленно их нежно касаюсь, я слышу шелест шелковых нижних юбок, я чувствую, как сжимает мою талию корсет и чувствую, как впервые выпирает, прямо рвется из декольте наружу моя маленькая грудь. И вот я в этом волшебном платье открываю шампанское, чтобы встретить 1967 год. По телевизору уже бьют Кремлевские куранты, а я не могу никак открыть эту пузатую бутылку. Все за столом нервничают, торопят, уже кричат. Я в отчаянии срываю пробку, и мощная струя фонтаном бьет мне в лицо, я захлебываюсь, я тону в шампанском, но продолжаю, ухватившись за горлышко бутылки, прижимать ее к себе.

– Она нам ничего не оставит! – слышу я возмущенные голоса ребят и вижу, как Агне пытается отобрать у меня полупустую бутылку. Меня откачали, а вот платье было навсегда испорчено. С этой встречи Нового года шампанское я не пила очень много лет, ведь я в нем чуть не утонула!

В наш город часто и надолго приезжал на гастроли цирк, Агне его любила страстно. Мы втроем ходили на представление каждую неделю. Денег на билеты у нас не было, мы совали контролерше "в лапу"копейки. Процедура давать "в лапу"была неприятной, бросали жребий. Так как делали мы это неумело, контролерша злилась на нас, и от этого было еще противнее. Но проникнув в Концертный зал, который находился на территории Спортивного комплекса на Зеленой горе, мы быстро забывали об инциденте, расслаблялись, и уже через минуту перед нашими глазами было только цирковое представление: клоуны, акробаты, звери, мишура и все атрибуты волшебной сказки на целых три часа, а казалось – на вечность. И так четыре недели подряд, как в первый раз. А ведь я до знакомства с Агне не испытывала любви к цирку. Это она, маленькая болезненная девочка, с такими восторженными глазами и всегда синеватыми, словно покусанными губами, заразила нас любовью к цирку. Больной девочке были противопоказаны нагрузки, но она развивала в себе гибкость, научилась делать мостик из положения стоя, садилась на шпагат. Иногда Агне демонстрировала свои достижения – устраивала нам показательные выступления, а мы ей – овации, все были счастливы, особенно триумфатор.

Агне взрослела, и приближался критический возраст для такого серьезного заболевания, как порок серца, требовалась срочная операция на сердце. Родители повезли Агне в Ленинград. Там, в Военно-Медицинской академии ей сделали операцию. Девочка после операции открыла глаза, улыбнулась – и умерла.

Позже я прочла книгу легендарного хирурга Кристиана Барнарда, который выполнил первую в мире пересадку сердца от человека человеку, в ней он писал, что если больной после операции по устранению врожденного порока сердца пришел в себя, а потом умер – виноваты врачи: операция была сделана некачественно.

Агне привезли в Каунас. Мы пришли прощаться к ней домой. Девочка лежала в гробу, как живая, в белом платье невесты. Только губы, как при подъеме в гору, были очень синими, и белый кружевной воротничок платья прикрывал синий от кровоподтека подбородок. Прощаясь с Агне, я прикоснулась губами к ее ледяному лбу.

Когда Агне повезли хоронить, я сидела в машине у ног мертвой подруги, гроб был открыт. Машина подпрыгивала на неровной дороге, и в такт ей подпрыгивали ноги покойницы в белых туфельках невесты.

Это была первая трагедия в моей жизни, первая ужасная потеря, и я запомнила эти туфельки невесты на всю жизнь. Потом, окаменевшая от стресса, я сидела на поминках, где люди пили, ели, и не понимала, ведь такое горе, как можно пить и есть?

Мать Агне, почерневшая от горя, все засыпала нас с Танюшкой конфетами, обнимала и целовала, а мы сидели окаменевшие, мокрые от ее слез.

Пока учились в школе, и не разъехались, мы навещали ее. Судьба была к матери Агне милостива, как оказалось, уже на похоронах дочери она была беременна, и через несколько месяцев родила мальчика.

Может, и Агне знала, что у нее будет братик, или сестренка, а ведь она об этом мечтала. Мальчик рос заласканным, избалованным, закормленным сладостями. Когда я его видела в последний раз, он был толстым и неповоротливым – результат безудержной материнской любви.

Со временем, мы стали реже бывать у матери умершей подруги – как-то было неловко ловить на себе ее взгляд, полный благоговения, нежности и одновременно боли. В ее глазах мы читали: у меня была бы такая же девочка.

Глава 2

Уроки взросления

В седьмом классе я ходила в школу во вторую смену, а брат, который был на два года старше меня – в первую. Брат посещал кружки по химии и физике, был очень активным учеником. Вечно куда-то спешащий, худенький, лопоухий паренек в коротковатых брюках, которые не успевали удлинять из-за скорости его визуального взросления. Он излучал мощную энергетику, и был надеждой влюбленного в него преподавательского состава. Мама, проработавшая к тому времени немало лет в школе, не припоминала, чтоб учителя так любили своего ученика, как моего брата.

Он был лучшим учеником по всем точным предметам, участвовал в олимпиадах, и, как правило, занимал первые места. Его успехами, в отличие от моих, мама очень даже интересовалась. Сочинения брата мама проверяла очень внимательно, частенько забраковывала, вынося жестокий вердикт.

– Никуда не годится, – произносила она спокойно и перечеркивала красным карандашом из угла в угол страницы сочинения.

Реакция брата была очень бурной, он грозился уйти из дома, и действительно – убегал раздетым на улицу, громко стукнув дверью.

Я волновалась.

– Ничего, проветрится и вернется, что я своего сына не знаю! – успокаивала меня мама.

Мама брата очень чувствовала, да и понимала лучше, чем он сам себя. Они всегда в моей душе ассоциировались одним целым, мать и брат. Они были похожи и внешне: глаза, губы, волосы; целыми днями могли лежать и читать, до меня доносился лишь шелест прочитанных страниц. Беглое чтение, я его так и не освоила. Я читала очень внимательно, вдумываясь в прочитанное. После прочтения книги я могла ее пересказать очень близко к тексту, даже назвать номер страницы, на которых написан данный текст. Я не любила "проглатывать"книгу одну за другой.

Ведь книга пишется долго, значит, и читать ее быстро, "взапой", не правильно, – рассуждала я.

В эти годы я любила мечтать, ночью, перед сном.

Брат же засыпал, только коснувшись головой подушки, аккумулируя энергию на следующий день.

– Разве ты никогда не мечтаешь? – с удивлением интересовалась я.

– А зачем? – следовал ответ.

Я была другой, но воспринимала это спокойно.

По прошествии лет, в каком-то случайном разговоре, мама рассказала о глупом вопросе, который ей задала коллега в учительской.

– А кого вы больше любите, – спросила она, – дочку или сына?

– У меня же одна дочь и один сын, как я могу кого-то больше любить? – удивилась мама.

Мои сочинения мама просматривала бегло, вставляла красным карандашом пару запятых, автоматически констатируя синтаксическую ошибку.

– Хорошо, – произносила она короткое и бесцветное в ее устах слово.

Мама никогда нас не хвалила, но и не ругала. Она относилась к нашим с братом успехам и мелким, по ее мнению, неудачам спокойно. Думаю, как опытный педагог, она видела, что нам можно доверять, и не особенно выражала беспокойство.