Светлана Далматова – Детство в Маленьком Париже (страница 5)

– Надежда, ты меня позоришь, – растерянно произнесла она.

– Не ругайте девочку,– заступилась за меня мамина соседка, – ей рано еще слушать оперу.

Женщина была совершенно права, оперу я оценила и полюбила только по истечении многих лет.

Серьезная музыка, как и хоровое церковное пение вошли в мою жизнь гораздо позже. Всему свое время – аксиома жизни и смерти.

Поля, Полиночка, Полина – одно только имя уже ласкало слух, оно очень подходило этой милой симпатичной женщине, лет чуть за сорок.

Полина Антоновна была очень похожа на актрису Володину: невысокая, женственная, с округлыми формами, с детскими ручками и ножками, созерцание которых вызывало нежность и умиление.

У Полины Антоновны был легкий характер, и ко мне она относилась очень хорошо. Вспоминая о ней, меня мучают угрызения совести человека, на которого возлагали большие надежды, и которые он не оправдал исключительно из-за лени.

Она была добрым человеком, без особенных амбиций. Это я была наглой и самоуверенной тринадцатилетней девчонкой. В этом возрасте мы слишком много о себе воображаем, но так мало собой представляем.

Но, видимо, Полина Антоновна доверяла мне, раз частенько просила заменить ее на уроках русского языка и литературы в четвертом и пятом классах.

В четвертом классе я замещала ее с удовольствием, в пятом – с ужасом. Я поражалась, до какой степени разница в один год меняла характер и поведение детей. В четвертом классе за партами сидели маленькие зайчата и щенята. В пятом же классе среди них были маленькие хищники, проходя мимо которых, можно было услышать в свой адрес неприличное замечание, или даже интимное предложение:

– Ничего ножки, как бы их раз....

На перемене я боялась остаться с этими детками наедине. Они могли загнать девчонку в угол, и дать волю своим бесстыдным рукам. До сих пор с содроганием и отвращением вспоминаю одного мелкого, скользкого, рыжего хулигана.

В четвертом же классе эти зайчики, подпрыгивая с места, тянули руки для ответа на мой вопрос по программе. Дети в моем присутствии всегда вели себя очень тихо. Даже завуч школы, будучи в курсе, что я, ученица восьмого, девятого или десятого класса, замещаю учительницу, частенько в недоумении заглядывала в класс – уж больно тихо было, а вдруг я их всех отпустила погулять?

Секрет моих преподавательских успехов был прост, я предлагала ученикам сделку: если они успевают мне ответить за пол-урока на вопросы по программе, все оставшееся время я рассказываю им интересные истории. Вот уж где разыгрывалась моя фантазия.

И это всегда срабатывало.

В своем классе я тоже умела завладеть вниманием ребят, когда Полина Антоновна, опять же просила заменить ее на уроке литературы, тут уж приходилось поработать, читая стихи весь урок.

С восьмого по десятый класс я посещала театральный кружок под руководством Полины Антоновны, мы репетировали "Грозу"Островского.

Я так и не поняла, собиралась ли Полина Антоновна действительно поставить на сцене спектакль, так как три года подряд мы репетировали одни и те же сцены. Я играла Катерину, менялись только Тихоны. За это время я так вжилась в роль несчастной Катерины, что мне уже тогда было ясно: счастья в личной жизни мне никогда не видать.

Первым Тихоном был ученик десятого класса – высокий красавец, считающий себя прирожденным актером, и уже тогда страшно гордый одним только своим предназначением. Когда, по ходу роли, он меня обнимал, я уходила в нирвану и не могла произнести ни слова.

– Это же так просто, – негромко произносила Полина Антоновна, всплеснув пухлыми ручками.

И демонстрировала на собственном примере сценку, подходя к мальчику, который нежно, по-сыновьи чуть касался ее плеч своими теплыми руками.

Мы повторяли сцену со мной, но с тем же результатом.

Будущий артист взирал на меня свысока и видел …только себя в роли Тихона.

Я смущалась совсем не потому, что он мне нравился, я смущалась из-за природной застенчивости, но эта моя черта почему-то редко проявлялась.

После школы мой первый Тихон поступил в Театральный институт в каком-то заштатном городке, название которого я не запомнила. Впрочем, городок вряд ли был столь маленьким.

Только позже, когда Тихоны стали меняться, я поняла, что просто вхожу в роль, и влюбляюсь в каждого нового Тихона только потому, что он Тихон, а я Катерина.

В девятом классе у меня было сразу два Тихона, оба – младше меня на год. Здесь уже приоритеты изменились, для них примадонной была я.

Как – то зимой, морозным и снежным воскресным вечером, послала меня мама за продуктами в магазин. Я только помыла голову, и, не долго думая, завернула свои длинные, до колен, волосы в узел и, не закалывая, втиснула все это богатство в плотную шапку, накинула зимнее старенькое пальтишко, и выбежала на улицу. Было ветрено и очень скользко.

На обратном пути из магазина, я вдруг увидела чинно шествующих навстречу мне двух Тихонов с девчонками. У меня промелькнула мысль перейти на другую сторону улицы, но время было упущено, тогда, гордо вскинув голову, как подобает примадонне, я решила быстро продефилировать мимо них. Но, подскользнувшись на льдинке, я начала падать.

Мне показалась, что падала я очень долго: в начале с головы соскочила шапка, и копна длинных густых волос накрыла меня покрывалом, обе руки, вместе с авоськами, взметнулись вверх, я сделала быстрый вздох, и, словно подстреленная птица, рухнула на лед, запорошенный снегом. И вместе со мной рухнули отпущенные авоськи. Оба Тихона, обуреваемые благородным чувством спасения своей примадонны, бросились ко мне на помощь. Один Тихон пытался меня поднять, но за волосами я ничего не видела. Второй Тихон спешил собрать продукты. Так я во всех смыслах опростоволосилась перед своими рыцарями.

Впрочем, и все другие мои начинания ничем хорошим для меня не заканчивались.

– А столько было талантов,– говорила обо мне с иронией мама, называя "артисткой погорелого театра".

Самое сладкое чувство во мне вызывает первая и последняя современная пьеса, которую я держала в руках – "Сотворение мира". Эту шуточную пьесу, наполненную легким, воздушным юмором, готовили к постановке в Школе милиции. Мне предложили роль Евы. Я считала, что мне больше подходят драматические роли, но и роль этой легкомысленной прародительницы мне нравилась. Роль Адама играл высокий, прыщавый курсант – кандидат в милиционеры. Роль Евы, в конечном итоге, сыграла не я, а малосимпатичная моя дублерша. Я же окончила школу и уехала поступать в институт в Ленинград. В первый же год учебы, приехав на каникулы в Каунас, я встретила на центральной улице свою дублершу Евы, она в красках описала премьеру пьесы, аншлаг и свой триумф в костюме Евы.

Жаль, что я не сыграла эту милую роль, так как легкости и наивности, якобы свойственных самой первой женщине, мне не хватало всю жизнь, а вот роль Катерины только отяготила мое будущее.

В восьмом классе меня даже выбрали комсоргом, но начать надо с того, что когда мы после летних каникул пришли в школу, оказалось, что организовали дополнительный 8Г класс, так что из класса 7Б кого-то перевели в 8Б, а кого-то в 8В или даже в 8Г, где оказалась и я. И большинство хороших учеников из вполне благополучных семей остались в классе 8Б. Думаю, что на процесс перевода повлияли родители хороших учеников, которые выбрали проверенных временем преподавателей класса 8Б, и настояли на этом, ведь два последних школьных года решали дальнейшую судьбу учеников, готовящихся к поступлению в ВУЗ. Ну, а я, отучившись всего год в этой школе, не имела право выбора. Так что лишь недавно образованный класс 8Г уже считался неблагополучным.

А моя карьера комсомольского вожака или руководителя ячейки, продлилась недолго.

Я была с треском выгнана из занимаемой должности из-за коллективного побега учеников с уроков. Коллективизма во мне никогда не было. Мама справедливо называла меня "дикаркой". Никогда бы я не одобрила коллективный срыв уроков. Понимая всю глупость совершаемого, я не могла уже предотвратить побег, так как слишком поздно о нем узнала.

Я сама отсутствовала на предыдущем уроке, явно прогуливая, а когда вернулась в школу, то застала в раздевалке последнего беглеца, который в спешке запутался в рукавах собственного пальто и отстал от основной преступной группы. Я была в ужасе, предвидя все дальнейшее разбирательство и всю степень ответственности, которая ляжет именно на меня за содеянное, но остаться не могла, это было бы предательством, пришлось присоединиться к беглецам.

Естественно, наказание последовало незамедлительно: я была приговорена, распята, опозорена, выгнана с треском из комсоргов. Завучем было проведено целое расследование ЧП: допросы каждого ученика, разоблачительные собрания. Мы были в трауре, не ели, не пили, ходили серые.

Учительница, кажется химии, которая преподавала в классе брата, и боготворила его, выступая на собрании с надрывом в голосе, устремив свой остроконечный палец в мою сторону, буквально пригвоздила меня к позорному столбу:

– Да, в семье не без урода, – кричала она, метая молнии в меня, стоящую перед ней навытяжку,– такой брат, и вот, такая сестра, которая только позорит его!

Все это наблюдал и слушал, сидя за партами, мой легкомысленный класс.