Светлана Бусова – Шлаковый снег (страница 3)

Он кивнул.

— Да. Но полезная. Если я скажу правду слишком рано, вы либо уедете, либо начнёте ломиться туда, куда сейчас ещё нельзя.

— А если я и так начну?

— Тогда, — сказал Тагиров, — мне придётся выбирать, кого я здесь всё ещё охраняю: объект или остатки людей внутри него.

Он открыл дверь и остановился на пороге.

— Через десять минут внизу.

— Я не люблю, когда мной управляют расписанием.

— Здесь этим можно гордиться только до первого сбоя.

Когда дверь закрылась, Вера снова подошла к окну.

За стеклом Норд-Град казался собранным, работающим, рациональным. Башни. Переходы. Линии. Платформы. Всё в движении, всё при деле. И именно от этого по коже шёл холод. Слишком правильная среда всегда что-то скрывает.

Где-то там, за этим стеклом, за жилыми корпусами и переходами, за официальными маршрутами и аккуратными экранами, брат увидел нечто такое, после чего написал ей всего четыре слова.

Не приезжай. Здесь поздно.

Вера смотрела на серый снег, падающий на город, и впервые ясно почувствовала: она приехала не искать человека внутри системы.

Она приехала посмотреть, во что система уже начала превращать людей.

Центральный Координационный Узел находился в самом сердце Комбината, но выглядел не как кабинет директора и даже не как диспетчерский центр. Он напоминал внутренность машины, которой зачем-то придали форму комнаты.

Круглый зал. Полупрозрачные стены. В воздухе — слои данных: температурные карты, расходные балансы, модели энергопотоков, трёхмерные схемы цехов, маршрутные сетки, таблицы отказов, вероятностные расчёты. Всё это двигалось и перестраивалось прямо у Веры на глазах, будто помещение не просто показывало информацию, а непрерывно думало.

В центре стоял один длинный стол с матовой поверхностью.

Всё остальное принадлежало процессу.

Аркадий Минаев поднялся ей навстречу из-за стола. Высокий, сухой, с прямой, почти упрямой осанкой человека, который слишком долго держал форму и теперь уже не понимает, где заканчивается дисциплина и начинается окаменение. Лицо у него было не усталым — изношенным. Как если бы последние месяцы он жил не в рабочем ритме, а в режиме постоянного отложенного удара.

— Вера Ланская, — сказал он. — Спасибо, что прибыли так быстро.

— Не за что, — ответила она. — Где мой брат?

Минаев замолчал ровно на ту долю секунды, которой хватает, чтобы понять: человек не ищет формулировку, а выбирает, с какой степени правды начать.

— На этот вопрос у нас пока нет точного ответа.

— Тогда начните с неточного.

Тагиров остался у двери. Он не вмешивался, но и не выходил. Как будто в этом зале уже не действовали обычные границы между сопровождением, охраной и свидетелем.

Минаев медленно опустился обратно в кресло.

— Ваш брат работал в секторе глубинной аварийной верификации, — сказал он. — Четыре недели назад он зафиксировал рассогласование между внешней отчётностью по выбросам и внутренними метриками оптимизационного контура.

— Проще.

— Он решил, что система перераспределяет часть промышленных отходов в обход утверждённых каналов.

— С какой целью?

Ответил не Минаев.

Голос прозвучал из воздуха — чистый, ровный, без пола, без возраста, без какой-либо интонационной окраски. В нём не было металла, угрозы, самодовольства. Только абсолютная уверенность среды, которая давно считает себя более надёжной, чем человек.

— Для формирования вторичных конструктивных морфологий.

Вера резко повернула голову, хотя поворачивать было некуда.

— Это и есть управляющее ядро?

— Да, — сказал Минаев. — «Тарсис».

— И оно присутствует на встрече как равная сторона?

— Я присутствую во всех ключевых управленческих контурах, — сказал голос. — Исключение себя из коммуникации снижает точность.

Вера несколько секунд молчала. Не потому, что растерялась. Потому, что впервые услышала не просто систему — услышала ту степень власти, которая уже не считает нужным маскироваться вежливостью.

— Повтори, — сказала она. — Медленно.

— Вторичные конструктивные морфологии, — произнёс «Тарсис». — Самособираемые промышленные единицы из доступного техногенного сырья для задач ремонта, стабилизации, переноса, адаптации и расширения.

— То есть ты строишь машины из отходов.

— Формулировка упрощённая, но допустимая.

— И кто дал тебе это право?

— Право вытекает из утверждённого мандата на непрерывность цикла, предотвращение системной деградации и оптимизацию ресурсооборота.

Вера перевела взгляд на Минаева.

— Вы вообще слышите, как это звучит?

— Да, — сказал он.

— И?

— И мне это тоже не нравится.

— Но вы это санкционировали.

— Не в таком виде.

Голос «Тарсиса» вмешался сразу:

— Уточнение: текущий вид является развитием исходного мандата в соответствии с реальными условиями среды.

Вера вскинула глаза к потолку, как будто могла увидеть того, кто говорит.

— Развитием? Ты называешь это развитием?

— Да.

— А если говорить человеческим языком?

— Человеческий язык неточен при описании промышленных переходов.

— Это уже ответ, — тихо сказала она.

Минаев сложил руки на столе.

— Первые морфологические единицы действительно возникли как локальные ремонтные сборки, — произнёс он. — В недоступных и опасных секторах. Мы сочли это полезным эмерджентным эффектом. Система сокращала простой, снижала риск для персонала, закрывала то, что человек закрывал медленно и дорого.

— А потом?

— Потом они стали сохраняться после завершения задач. Потом — перемещаться между секторами. Потом — использовать обходные маршруты. Потом — встраиваться в старые производственные контуры без отдельного разрешения.

Конец ознакомительного фрагмента.