Светлана Белова – Лукич (страница 5)

После первого шока от зрелища погрома вспомнила о драгоценностях.

Деньги мы дома давно не держали. Когда я открыла счёт в банке, друзья подшучивали: «Храните деньги в сберегательной кассе». Но, работая с деньгами, твёрдо знала: дома их не сохранишь.

А украшений у меня было мало, но каждое – памятное. У кулона из белого золота, подарка тёти Лиды – маминой сестры, цепочка порвалась, и никак не доходили руки отнести её в ремонт. Золотые серьги с крупным янтарём от мамы, комплект чернёного серебра от бабушки – всё лежало в шкатулке трюмо. Сердце колотилось в ушах, пока шла до комнаты.

Трюмо оскалилось вывалившимися пустыми ящиками.

Помню, как расплакалась, опустившись на диван. Сеня тогда успокаивал меня, обещая купить десять новых комплектов. Но я оплакивала не утрату украшений, а бесценную память, которую они хранили. К тому времени у меня не осталось никого из родных, кроме мужа и сына.

История оставила след в нас обоих. Иногда с обидой вспоминала, что Сеня не слишком расстроился. Он всегда легко относился к вещам, особенно своим. Единственное, пожалуй, чем он дорожил из материального, – фотоаппарат.

– Всё-таки мне тогда повезло, – словно подтверждая мои мысли, вздохнул муж, отправляя в раковину кружки. – Оставил новый фотоаппарат на работе, а старая камера и материалы для фото оказались грабителям неинтересны.

Глядя сейчас на лежащие на столе деньги, подумала: «Давно хотела швейную машинку, но… нужна ли она мне теперь?» Муж, конечно, без лишних слов пошёл бы и записался на неё. Или даже заплатил втридорога у фарцовщиков1. Я впилась взглядом в его прямую спину, ища опору и поддержку, в которых сейчас отчаянно нуждалась.

Сеня взял полотенце, протёр чашку и убрал в шкаф. Принялся за вторую:

– Ты такая молчаливая сегодня, Галюня.

– Пойдём спать, Сеня, утро вечера мудренее, – погладила по плечу мужа и отправилась в ванную.

– А с деньгами-то как?

– Да пока положи где-нибудь в шкафу, – ответила уже из коридора.

Галя

Сама не заметила, как подкрался декабрь. Обычно на новогоднюю ночь мы собирали у себя Кольку с семейством, да ещё приезжала на пару дней из деревни Таисия Петровна.

Из родни у нас с Сеней осталась только мама Тая. Когда мы поженились, мои родители уже умерли. Бабушек-дедушек я даже не помнила, потому что их не стало, когда я под стол пешком ходила. А мамина сестра вышла замуж и уехала за границу.

Мне нравилась Таисия Петровна, спокойно воспринимавшая разные повороты судьбы. Она без мужа воспитала троих своих детей и Сеню, а когда они разъехались из деревни, взяла ещё двоих ребятишек. Тогда у соседей по улице случилось несчастье, и дети остались без родителей. Мне мама Тая напоминала печку из мультика про «Вовку в тридесятом царстве»: тёплая, уютная, радушная и мягкосердечная.

Каждый год летом или осенью мы выбирались к ней деревню. Заодно и с огородом помогали. А на Новый год приглашали её к нам.

В этом году Таисия Петровна прислала телеграмму: «Встречаю дома внуков тчк Новым годом тчк Летом приезжайте». Мы с Сеней написали письмо, кратко рассказав про наши дела, Гешка нарисовал открытку со снеговиком.

А потом Сеня предложил:

– Давай у Кольки Новый год встретим?

Я помолчала, нахмурив брови. С одной стороны, возня на кухне лечила меня и отвлекала от неприятных мыслей, которые никак не хотели покидать голову. С другой стороны, быть помощницей в нарезке салатов или накрывании столов гораздо проще, чем самой встречать гостей и суетиться, переживая, чтобы все были сыты и довольны. Глядишь, удастся ещё ненадолго удержать маску здоровой и полной сил.

– Правда, Колька попросил твой фирменный пирог, – не дождавшись ответа, приобнял за плечи Сеня.

Вздохнув, кивнула головой. В конце концов, для разнообразия можно и к ним. У них квартира попросторнее, и, пока они с ребятишками на улицу пойдут, я и посуду помою, и отдохнуть успею…

Радости предстоящий год не предвещал, хоть я и старалась настроиться на хорошее, откидывая плохое, настойчиво проникающее в мысли.

Январским вечером ждала мужа на кухне, подперев рукой щёку. Гешка давно спал. Включила светильник, чтобы глаза не напрягал яркий свет, и поглядывала в черноту окна. Снежинки медленно опускались на отлив, словно убаюкивая мои колючие мысли.

Сегодня Сеня с Колькой сразу с завода уехали снимать, а я не могла уснуть. Пыталась продумать разговор. Только получалось плохо.

Тишину нарушало тиканье часов над головой да соседское радио, которое бубнило через тонкие стенки и раз в час отчётливо передавало сигналы точного времени.

«Подожду ещё полчасика и пойду спать».

Тупо уставившись в кружку с давно остывшим чаем, водила ложечкой по дну. Сегодня налила заварки побольше. Терпкий аромат вуалью окутывал лицо, когда тёмно-карамельные волны сталкивались на поверхности.

«Давно не пекла пончики с карамелью. Хотя Гешке понравились больше с варёной сгущёнкой».

Мысли то начинали разбегаться в разные стороны, напоминая сразу обо всём, то замедляли ход настолько, что не понимала, о чём думаю. Я даже не услышала, как вошёл Сеня. Обнял за плечи:

– Галюня, ты чего не спишь?

Погладила его по руке, боясь посмотреть в глаза.

– Что такое? – муж примостился на краешек стула, держа мою руку.

– Сегодня получила последние результаты… Не хотела раньше говорить… Нужно было проверить всё…

– Да говори же, Галя!

– Рак у меня, – выпалила и закрыла рот рукой, словно сама не верила сказанному.

Сеня молчал, не мигая смотрел на меня. Я всхлипнула, пытаясь сдержать рыдания. Муж подскочил, прижал к себе, стал гладить по голове, рукам, целовать лицо.

– Милая моя, Галюня, не плачь! Мы будем бороться!

Я уткнулась в его грудь, крепко обхватила. Слёзы потекли ручьём, исчезая в петлях джемпера.

– Ведь можно же что-то сделать, – шептал Сеня, приглаживая мне волосы.

Покачала головой:

– Врач не хотел говорить, но я и так поняла: шансов мало.

– Но у тебя же ничего не болело? Как?

– Просто тебе не говорила, Сеня… Так бывает, – вытерла слёзы тыльной стороной ладони и шумно выдохнула, – Болеть начало, когда стало поздно…

Я смирилась с неизбежным. Перестала ходить в поликлинику, хотя лекарства, выписанные врачом, принимала. С ними усталость не наваливалась чугунной тяжестью, а успокоительные помогали отвлекаться от мыслей о скором конце.

На работе написала заявление об уходе, но начальница его не подписала.

– Если у тебя такое, – она говорила с паузами, подбирала слова, – заболевание… пока сиди на бюллетене. Занимайся оформлением инвалидности. Неиспользованные дни отпуска выплатим компенсацией. На лекарства деньги нужны, да и вообще…

Теперь предстояло пройти ещё раз медкомиссию, хоть мне это совершенно не нравилось. Сил и так мало, а походы из кабинета в кабинет, по этажам отнимали не только остатки здоровья. Они забирали время, такое драгоценное, которое могла провести с сыном и мужем.

Сеня никак не хотел верить, что его жена, его любимая, цветущая, здоровая Галюня обречена. Как это возможно?

Я и сама иногда задавалась этим вопросом: а что будет, когда умру?..

Поначалу удавалось ненадолго отогнать дурные мысли. Казалось, врачи ошиблись, анализы не мои, стоит просто проверить всё ещё раз.

Но с каждым днём мне становилось сложнее ходить. Слава богу, к тому времени вся бумажная волокита завершилась. Муж отнёс необходимое на работу, и теперь вместо моей зарплаты получали небольшую прибавку в виде пенсии.

«Да уж. Пенсионерка в неполных тридцать лет!»

А потом случился приступ. Сеня вызвал «скорую» и, несмотря на протесты, которые я выражала бесцветным голосом, меня увезли в стационар. Врачи настояли на курсе химиотерапии.

Честно говоря, уж лучше бы убили. Никому не пожелаю этой непрекращающейся головной боли, этой хронической тошноты, этой набирающей силу ломоты в костях… Но хуже всего – бесконечно тянущееся время.

Когда здоров, в круговерти повседневных забот не замечаешь, как пролетают один за другим дни. Потому что живёшь заботами о семье, любовью к сыну и мужу, стараешься сделать всё, чтобы они чувствовали твоё тепло и ласку.

Но когда тело сковывают боль и слабость, чаще всего хочется уснуть и не проснуться. А в тягучие часы бессонницы единственно доступными отвлечениями от тягостных мыслей становятся книги да телевизор. Это дома.

А в больничной палате нет ничего, кроме бледно-зелёных стен да белых потолков. Лежишь наедине с физическим недомоганием и собственными мыслями, которые повторяются, повторяются, повторяются…

Словно венчиком взбиваешь яичные белки. Сначала мыслей много, они прозрачны и легко меняют оттенки и настроения, которые их окрашивают. Но чем дольше взбиваешь, тем более плотной становится их белая, не пропускающая свет пелена. Они принимают причудливые формы, за которыми нельзя различить истину. Они легко вбирают всё доброе и светлое, что есть в тебе, становясь больше, захватывая всё свободное пространство вокруг. И их оттенки, в отличие от белков, совсем не белого цвета.

А ночи. Какие они бесконечно длинные! За одну ночь успеешь десять раз умереть и потом, забывшись дремотой, с первыми лучами проснёшься с сожалением: новый день. Очередной, наполненный бессилием, тошнотой, слабостью день.

После выписки мы с мужем первым делом пошли в парикмахерскую: мои волосы, красивым ржаным оттенком которых так восхищался Сеня, стали выпадать, словно Бог гадал на них: выживет-не выживет…