Svetaya – Манифест Эропоэзис (страница 3)
Вечный вопрос:
это чувство зарождает её – или она рождает чувство?
Она шепчет, призывая:
не торопиться к смыслу,
а быть именно там,
в Ма, между строк, где
возникает пространство для ощущения.
Дыхание обретает плоть, и поэзия начинает касаться.
Не говорить, а пульсировать.
Не убеждать, а раскрывать.
А если сдаться ей – трогать.
Если проникнуться – исцелять.
Она может воскрешать —
и напротив.
Получается, она всемогущая…
– когда дышит.
ЭРОПОЭЗИС рождается как форма,
в которую можно войти всецело —
душой и телом, если угодно.
Эропоэзис требует от читателя не прочтения, но со – дыхания.
Эта поэтическая система, которая существует не как литературный жест,
а как состояние внимания,
телесности,
глубины,
блаженства.
Блаженство – от древнего «блаж»,
имени тех, кто, как говорили,
близок к свету, к истоку, к дыханию.
Это не эстетическая концепция.
Это – необходимость, рождённая тишиной.
Эропоэзис – это поэтическая форма, которая даёт право быть цельным.
Форма, в которой можно остаться и услышать себя.
Форма, что слушает, слышит, и, наконец, —
дышит.
III глава
«Pneuma есть дыхание, что пронизывает всё живое; без него нет ни речи, ни движения, ни души». – стоическая традиция.
Поэзия зародилась как ритуально-устная, коллективная, сакральная форма слова.
Её истоки – в заклинаниях, гимнах и эпосах, где звук, дыхание и ритм, служили не украшением речи, а способом воздействовать на мир, удерживать память и устанавливать связь с божественным.
Тогда поэзия была действием, обращённым вовне —
магическим, обрядовым, общинным.
Это была некая ритмо-интонационная форма (повтор формул, параллелизмы, песенные напевы).
Со временем, когда человек стал осознавать себя как отдельное сознание, поэзия перешла из коллективного ритуала во внутреннее пространство человека – стала формой личного выражения и актом присутствия, в котором слово становится способом явить себя и свои чувства.
Каждая последующая эпоха
создавала форму, в которой отражалась её антропология.
Античность искала в стихе космос – гармонию чисел и ритмов.
Средневековье превратило поэзию в молитвенное звучание, в акустику соборов.
Классицизм искал ясность и дисциплину ума.
Романтизм – прорыв чувства, жажду бесконечного.
Все эти поиски опирались
на внешние конструкторы —
метры, рифмы, алгебру слога.
Форма удерживала поэзию,
но постепенно уходила
от её первородного дыхания.
Силлабические системы и рифмованная строфа долгое время были опорой, веками служили структурой памяти и акустической красотой.
Верлибр освободил стих от оков, но его свобода оказалась обрывочной: тело перестало находить в нём отклик.
Все эти формы – канонические, прекрасные, интеллектуально совершенные архитектуры – исполнили свою историческую миссию, но при нынешней реальности, не совпали с внутренней интонацией новой эпохи.
Они остаются безупречными,
но сегодня, —
Слово перестает дышать.
Оно продолжало жить на бумаге,
но не в лёгких человека.
Суть кризиса: Человеческое дыхание стало сильно поверхностным, внимание рассеянным, соответственно глубина осмысления слова и качественное время с текстом – скорее редкость, чем норма. Проблема не в форме, а в антропологии эпохи.