Свенья Ларк – Слуга отречения (страница 18)
Верена снова ощутила, как у неё мучительно заныли запястья. Кто его знает, что ещё может оказаться реальным в этом ставшим вдруг донельзя непрочном мире…
– Так вот, Верочка, – продолжила Пуля, поворачиваясь к Верене, когда они снова смогли идти бок о бок. – Тебе ведь не покажется странным, что ни одна армия мира, если начнётся война, не предпочтёт тех, кого загнали туда силой, тем, кто пошёл на неё осознанно? Так вот и тули-па по большему счёту неинтересны принуждённые. Так что решения человек всегда принимает сам… Но ведь никто и никогда не в силах всю жизнь принимать только верные решения, пойми. Жизнь так непрозрачна иногда, а человек, знаешь ли, – это всего лишь человек…
Сумерки постепенно делались всё гуще, укрывая блестящую от луж улицу тонким покрывалом, которое у самой земли ловили и держали на себе цветные огоньки высоких изогнутых фонарей и автомобильных фар. Они перешли через узкий пешеходный мостик с ажурными перилами, который с двух сторон охраняли фигуры гигантских чёрных грифонов с мощными лапами и словно бы светящимися, переливающимися в тусклом вечернем свете позолоченными крыльями. Верена поймала себя на мысли о том, что, если она сейчас вдруг увидит, как все четыре крылатых силуэта разом отрываются от земли и стремительно взмывают в небо, она, наверное, почти не удивится этому.
– …а тули-па между тем вовсе не дураки, знаешь ли, – задумчиво продолжала Пуля, неторопливо шагая по звонким тротуарным плиткам. – Они предлагают лишь то, чего человеку больше всего не хватает, когда ему страшно или плохо… когда он ослаб, когда опустил забрало. Ничего не требуют… Сначала. Сперва. То есть даже не предлагают, нет. Как можно предлагать человеку самое себя? Может быть, просто показывают. Показывают одну из дорог. Может быть, приглашают.
– Приглашают воевать против человечества? – недоверчиво спросила Верена.
– Ты знаешь, существует одна такая история, – задумчиво сказала Пуля. – Может быть, она тебе даже знакома. Про человека, который жил в этом вот городе, – как раз, кстати, где-то здесь недалеко и жил, где мы с тобой сейчас идём… И этот человек всех окружающих пытался делить на дрожащих тварей и на имеющих право убивать. Так вот, понимаешь ли, тули-па считают себя такими имеющими право. Они не относят себя к человечеству. Оттого и действительно перестают быть людьми иногда – иногда даже в прямом смысле слова, физически. – Пуля остановилась перед входом в один из домов, коснулась магнитным ключом исцарапанного домофонного замка и со скрежетом толкнула тяжёлую железную дверь. – Это ведь многим кажется страшно заманчивым, знаешь ли – считать, что все остальные, кроме тебя, не достойны… ничего. Они же все искренне верят в то, чем живут, понимаешь? Для них просто нет… не существует другой реальности.
– Значит… – задумчиво сказала Верена, всё выше и выше поднимаясь вслед за спутницей по гулкой каменной лестнице с выложенными мозаикой пролётами и рассеянно ведя пальцами по узорчатым чугунным прутьям тяжёлых перил. – Значит, если мне в жизни пока всего хватает, то…
– То им нечего тебе предложить, – кивнула Пуля; её голос неожиданно отразился эхом от холодных тёмно-серых стен. – До поры до времени нечего… Но тебе только двадцать лет, Верочка. Жизнь очень, очень изменчива, а ты теперь бессмертна – помни об этом всегда. Главное, никогда не забывай о том, кто ты есть. Осторожно, береги макушку, здесь низкая дверь…
Пуля, подсвечивая себе мобильным, провела её через тёмный, заваленный старым тряпьём и какими-то досками и припахивающий затхлостью чердак, и Верена вслед за ней осторожно выбралась через слуховое окно на плоскую серебристую крышу.
Снизу доносился приглушённый шум автомобилей, тени которых растворялись в бархатисто светящейся вечерней дымке, помигивая на прощание красными фарами тормозных огней. Щурясь от вновь беспощадно треплющего волосы сырого ветра, девушка замерла и заворожённо обвела взглядом бесконечные тёмно-красные и серые крыши с россыпями широких печных труб, золотисто мерцающую в вечернем сумраке исполинскую темную громаду собора с фигурами каменных ангелов, окруживших его высокую колоннаду, призрачный, ажурно-зелёный, с высокими узкими окнами купол другого собора, мимо которого они только что шли, и похожие на гигантских кузнечиков строительные краны у самого горизонта, там, где валил в небо дым от выглядящих отсюда совсем крошечными заводских труб…
Темнеющее небо над головой казалось совсем близким, и когда Верена запрокинула голову, она почувствовала, что у неё закружилась голова. Пуля взяла её за руку, и на девушку вновь накатил непреодолимо щемящий трепет от осознания того, что сейчас она опять сможет окунуться в эту пушистую небесную перину, хранящую в себе весь собранный за день солнечный свет, и почувствовать ладонями прикосновение чего-то мягкого и бархатистого, и дышащего, и холодного…
– Покажешь мне, где у вас сейчас народу поменьше, ладно? – Пуля усмехнулась. – И у нас здесь, да и у вас там тоже, знаешь ли, городских сумасшедших и так хватает, не стоит нам с тобой лишний раз смущать людей, ведь верно?
Вильф сидел на каменном полу, обняв колени. Он давно уже понял, что Владетелю глубоко безразличны любые человеческие выражения почтения. Впрочем, скорее всего, понимал это и Тео, который стоял сейчас за его спиной – пятки вместе, носки врозь, плечи привычно развернуты, как у военного на смотре. Понимал, наверное, даже Сегун, замерший напротив них на коленях в классической позе сэй-дза: бёдра покоятся на внутренних сторонах голеней, ягодицы – на пятках, кисти рук сложены на бёдрах ладонями вниз.
Привычки, простые и пустые человеческие привычки. Такое глупое и такое человеческое… и всё равно не отпускающее даже столетия спустя.
Вильф почувствовал, как, отзываясь на его мысль, по телу прокатилась мгновенная волна чужого тепла-одобрения.
В общении с Владетелем не может быть лжи. Сознание пронизано ровной розово-белой дымкой, ничего не скрыть, не утаить. Глаза закрыты: взгляд на висящий в центре зала сверкающий шар одинаково слепит и человеческие, и привычные к быстрой регенерации птичьи глаза тули-па.
Вильф еле заметно улыбнулся, чувствуя, как иголочки дрожащей вокруг силы покалывают губы и запястья и как тихонько стучит в висках. Здесь, внутри сгустка пульсирующей плазменной энергии, способной за доли секунды превратить в пепел – в молекулы пепла, – и человека, и тули-па, если того захочется Владетелю, он ощущал себя всегда удивительно покойно и легко, словно младенец в утробе.
«Ещё одна новая активация… недавно… молодая… одна. Центр Европы. Она теперь с Хауком. Потеряна… Ещё один воин потерян…»
«Как это случилось, Владетель?»
К мысленному общению сперва бывает непросто привыкнуть. Чужие мысли тянутся сквозь собственный разум цветными пульсирующими потоками, речь Владетеля – сгустками звенящего жара.
Перед закрытыми глазами плывёт, постепенно делаясь всё чётче, короткий образ-картинка: бьющееся в когтях гигантской летучей мыши женское тело; вот женщина начинает задыхаться, и вдруг, неожиданно – принимает позу силы, превращается в ослепительно-яркий, почти неразличимый светящийся белый силуэт. Когти разжимаются, выпуская её, и женщина ничком падает на землю.
«Удивительно… – волна тёмно-презрительного. Сегун. – Иногда мне кажется, что эта компания способна испортить всё что угодно. Какая у них была задача?»
«Посеять панику. Вызвать Хаука. Скрывал свою сущность, – отрывисто-красное. Тео. Кажется, тот говорит вслух. – Сделать так, чтобы остальные обнаружили себя…»
Вильф чувствует, как раздражение Владетеля окатывает его обжигающим потоком.
«Хаук наверняка уже был – беседовал с ней. Теперь – опасна. Ликвидировать. Уничтожить, пока не пришла к силе…»
«Может быть, нам ещё удастся её уговорить? – мысленно спрашивает Вильф. – Найти… убедительные доводы?»
Ему кажется, что в окутывающем его облаке чужого огромного сознания мелькает искра насмешливого.
«Становишься жалостлив, воин?»
«Мы… ещё не сильны… Нас не так много», – Вильф жмурится, запрокидывая голову, подставляя лицо и ладони жгуче-колким розовым лучам.
«Это разумно, – чувствует он тёмно-бордовый поток мыслей Тео вдоль собственного загривка. – Уничтожить мы всегда успеем. Позвольте, Владетель…»
Глава 8
– Как здесь всё изуродовали, – с ноткой грусти произнёс Тео. – Камня на камне не осталось.
– Империи строятся и рушатся, – пожал плечами Вильф. – На западе кое-что сохранилось. Видно сверху, когда летишь.
Они стояли у пустого оконного проёма заброшенной одиннадцатиэтажки и смотрели на город. От облезлых бетонных стен тянуло плесенью и застарелой промозглой сыростью, но тела тули-па были нечувствительны к холоду.
Снаружи полыхал закат. По светящемуся ало-золотому небу плыли тёмные иссиня-серые облака, похожие на кусочки цветной ваты. Огромный шар тянущейся в небо телебашни пылал и переливался в лучах вечернего солнца, словно диковинное магическое украшение. Слева от башни, за нагромождением сероватых блочных коробок, виднелись крошечные с этого расстояния силуэты центра, башня Красной ратуши и шпили церквей. Внизу шумным разноцветным потоком ползли машины, сигналили неуклюжие жёлтые автобусы и по-муравьиному сновали маленькие торопливые людские фигурки.