Свенья Ларк – Чёртов плод (страница 17)
Опции, отправить фото: пользователь «Суперволк». Файл отправлен.
«Круто, ага. Когда я был на их концерте здесь в Нью-Йорке, он ещё гримировался под сатира…»
«Испугался бы такого ночью в тёмном переулке?»
«Вряд ли. Я и пострашнее видел».
Стикер. Фея Динь-Динь, задумчиво закатывающая глаза. «У тебя, похоже, очень увлекательная жизнь».
«Ты даже не представляешь себе, насколько». Стикер. Монстроподобная летучая мышь, сидящая на оскаленной оранжевой тыкве.
«И тебе тоже счастливого Хэллоуина. Жаль, что тебя тут нет, мистер „я-видел-и-пострашнее“. Всё, я ушла наслаждаться прекрасным…»
В тот же момент в полумраке ярко вспыхнули огни рампы, и Верена поспешно засунула телефон обратно в сумку.
Сцена перед ней заполнилась полупрозрачными извивающимися голограммами, напоминающими тощих карликов в похожей то ли на спортивную, то ли на военную форме. Лица карликов закрывали уродливые средневековые маски с длинными птичьими клювами. Зал тут же наполнило угрожающее, делающееся всё громче и громче низкое тяжёлое гудение, перемежаемое тонкими трелями невидимой флейты, и эфемерные фигурки закружились в странном изломанном танце, то и дело наскакивая друг на друга; в публике раздались оглушительный свист и одобрительные возгласы.
– Смотри, Диана, они опять выходят, – Верена вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. – Я же говорила тебе, что это ещё не конец…
Свет снова померк, и секундой позже ослепительно яркий луч прожектора осветил одетую в тёмный, подпоясанный волосяной верёвкой монашеский балахон скрипачку. Солист с вымазанным чёрно-белым гримом лицом и закрытыми глазами стоял перед скрипачкой на коленях в клубах горьковато пахнущего искусственного тумана, который струился из многочисленных дым-машин под потолком, и Верена, мгновенно оценив эту мизансцену взглядом художника, невольно залюбовалась, глядя на них обоих: восхитительные маски, рабы своих ролей, перевоплотившиеся в существ из другого мира, из страшной сказки, из детского кошмара…
Меланхоличный голос скрипки, словно серебряными гирляндами, украсила череда переливающихся во мраке электронных аккордов, и в душном воздухе зала над головами людей поплыл ровный и проникновенный женский голос:
«Как же это всё-таки странно, – мельком подумала Верена. – Я столько раз слышала эту песню на финском, и только теперь могу вдруг понимать её слова…»
Звуки скрипки оборвались на высокой пронзительной ноте – словно прощальная вспышка ночного костра перед тем, как его затушит холодный утренний дождь в сером, наполненном сырыми тёмными тенями лесу, – и в следующий момент свет в зале плавно погас, и за спиной у скрипачки вновь разошёлся гигантский чёрный занавес, открывая красноватую, кроваво-пламенную глотку сцены с ярко освещённой ударной установкой, на которой красовался светящийся логотип в виде жуткого четырёхглазого безволосого пса с ощеренными клыками.
Зал восторженно взревел. И сразу же грянула уже совсем другая музыка – закладывающая уши, неторопливая и неумолимая, словно поступь сказочного великана, – и Флинн порывисто поднялся с пола, цепляясь руками за микрофонную стойку.
Окружённый налетающими на него со всех сторон белёсыми призраками страшных голограмм мужчина протянул микрофон в зал. Публика подхватывала каждое его слово уже почти в экстазе, в животном кайфе от единения с музыкой, и внезапно обострившимся зрением Верена увидела, как будто бы прозрачные языки пламени, невидимыми факелами взметнувшись над толпой, сливаются в один бурный штормовой вал, и как этот вал, дрожа и вибрируя, стремительно катится поверх человеческих голов прямо к сцене. Верена почувствовала, как в солнечном сплетении у неё что-то сладко запульсировало, отзываясь на эту вибрацию. «Верховая и низовая энергия», – в очередной раз вспомнила девушка что-то из объяснений Пули. Слияние сил и обмен силами.
Красиво как…
– Посмотри, Диана… А у него ведь браслеты на руках, совсем как… наши, правда?
Солист, крепко сжимающий двумя руками микрофонную стойку, неожиданно пошатнулся. Лицо его исказилось от боли, и он опять рухнул на колени, почему-то так и не выпуская стойки из рук. «Вот это экспрессия», – успела подумать Верена, и в этот момент кисти у неё заломило, словно от погружения в ледяную воду – знакомо и необыкновенно сильно. Она обернулась к Диане и увидела, как на руках у той тоже начинают светиться чёткие золотистые линии. Женщина изумлённо повернулась к ней, перекрикивая вопли беснующейся толпы:
– Ты тоже это чувствуешь, или?..
И в этот момент свет на сцене начал дробиться и мерцать, вторя раскатам оглушительного барабанного соло. В зале сделалось совсем темно, потом всё вокруг осветилось красным, а потом опять рухнула тьма. Верена сумела ещё разглядеть, как Флинн опирается на руки, безуспешно пытаясь подняться, как вокруг его запястий вспыхивают ослепительно белые полосы, и как на некоторое время в мельтешении световых эффектов проступают контуры похожего то ли на кабана, то ли на гигантскую собаку зверя, всё ещё окружённого какими-то ещё более кошмарными голограммами.
Сумасшедший ритм ударных продолжал бить по ушам, а мужчина уже лежал ничком, почти не шевелясь. Откуда-то из-за кулис к нему стремглав выскочило несколько человек в чёрных футболках. Те торопливо помогли Флинну подняться и под руки увели со сцены – а вновь освещённая лучами направленных на неё со всех сторон прожекторов женщина в монашеском балахоне снова вышла к огням рампы, поспешно вскидывая к подбородку пузатую электронную скрипку.
Видно было, что импровизировать подобным образом на концертах ей было далеко не впервой.
– Мо-ой бог, Аспид, ну это уже просто скучно. Я ведь ещё даже во вкус не успел войти…
Вильф облизнул перепачканные кровью когти и рассеянно пнул оказавшийся под ногами крупный серый булыжник, похожий на чьё-то огромное пятнистое яйцо. Булыжник пронзительно пискнул, выбросив в воздух разом несколько десятков тонких червеобразных щупов, и, как футбольный мяч, отлетел метров на десять в сторону, приземлившись у подножия гигантской горы, под которой громоздились груды осыпавшихся, вероятно, в незапамятные времена замшелых валунов.
– Нет никакого удовольствия тебя мучить, пока ты так легко позволяешь себя парализовать, маленький тули-па.
Под сводами боевого зала царил зыбкий полумрак, который лишь высоко под почти невидимым снизу пещерным куполом прокалывали лучи яркого-белого, очень похожего на дневной света из узких скальных ниш. Полумрак смущал Аспида особенно – он совершенно не понимал, каким образом при таком освещении вообще можно толком различать действия противника, не говоря уже о том, чтобы как-то их предугадывать. («Это я тебя ещё пока полностью зрения не лишал, малыш, – рассмеялся как-то Вильф в ответ на его робкий протест. – Учись использовать глаза тули-па, находясь в человеческом теле, пока у меня окончательно не пропало настроение делать тебе поблажки…»)
Мальчик глядел на Вильфа с пола, тяжело дыша.
– Почему это всё время происходит? – хрипло спросил он. – Этот паралич… что я делаю не так?
Вопрос означал передышку – скорее всего, очень недолгую, и Аспид, пользуясь моментом, попытался сесть, опираясь на кровоточащие ладони. Обожжённые ноги всё ещё почти не слушались его.
Со склона возвышающегося по правую руку холма из пористой застывшей лавы стекал едва ощутимый поток горячего, пахнущего пеплом воздуха, и мальчик чувствовал, как в горле у него начинает мучительно щекотать при каждом вдохе. Холм был усеян глубокими расселинами – словно кто-то огромной стамеской вырезал в нём похожие на исполинские ступени уступы. Сидящий на краю одного из этих уступов Тео сдул с ладони трепещущую размытую тень, очертаниями напоминающую полупрозрачного, отливающего медью электрического ската, и насмешливо посмотрел на мальчишку сверху вниз.
– Ты не отпускаешь человеческое, Аспид, – сказал он. – А человеческое делает тебя слабым.
– Как это?
Вильф неторопливо приблизился и присел за спиной у Аспида на корточки.
– Всё очень просто, юный воин. Тули-па безразлично всё то, чего ещё боится бывший смертный внутри тебя…
Жёсткая ладонь плотно легла ему на губы.
– И этот смертный – твой враг, малыш. Он лишает тебя контроля над собственным телом…
Пальцы другой руки вдруг зажали ему нос, и Аспид, не успевший сделать вдох, инстинктивно дёрнулся, пытаясь освободиться.
– А врага жалеть недопустимо, ведь верно? Врага нам нужно стреножить… привязать к его ножкам большой тяжёлый камень… и потом пустить его поплавать…
Лёгкие почти сразу отчаянно зажгло. «Это вот так и было, так и было когда-то давно, в прошлой жизни, в школьной уборной», – мелькнуло в голове. Когда чужая рука давит на шею, не давая поднять лицо от воды, судороги заставляют всё тело сжиматься, словно от озноба… удушье раскалёнными прутьями пронзает трахею, а потом и всё туловище, кусает, режет…