Сусана Монсо – Опоссум Шрёдингера. Смерть в мире животных (страница 3)

Похожим образом происходит и некрофорез. Дело не в том, что муравьи осознают, что другой муравей скончался. Они просто выдают запрограммированную реакцию на химический стимул. Некрофорез запускает олеиновая кислота, которую выделяют трупы этих насекомых. При ее обнаружении другие муравьи незамедлительно реагируют на мертвого сородича как на мусор, который нужно выкинуть из гнезда. Из-за жесткости этого механизма их можно очень легко обмануть. Если бы мы поймали живого муравья и капнули ему на брюшко олеиновой кислоты, другие муравьи посчитали бы его мертвым. То есть они бы подхватили его и вынесли прочь из муравейника[4]. Как бы «труп» ни двигался и ни пытался освободиться, они бы не признали его живым.

Однако тот факт, что такое поведение контролируется обменом химическими веществами, не значит, что оно не допускает и некоторой гибкости. Муравьи, занимающиеся спасением товарища, пойманного в ловушку, демонстрируют определенное понимание ситуации. Если одна линия поведения не срабатывает, они могут сменить тактику и в итоге понять, что проблема – в самой ловушке, хотя в природе они и не сталкиваются с такими объектами.

Нечто похожее происходит и в случае некрофореза. Хотя речь идет о поведении, которое продиктовано механизмом «стимул – реакция», на него могут влиять и другие факторы. Прежде всего, олеиновая кислота – не единственный стимул, способный запустить процесс некрофореза. Свою роль могут сыграть и другие химические вещества, вырабатывающиеся в процессе разложения организма. Некоторые виды муравьев даже могут почуять что-то неладное еще до начала разложения: для них достаточно заметить отсутствие химического сигнала, свидетельствующего о жизни (например определенных феромонов, которые вырабатывают насекомые). Есть виды, представители которых различают свежие и старые трупы, причем первые они закапывают, а вторые выносят из гнезда[5]. Важную роль играет и контекст: разлагающийся труп муравья, обнаруженный во время поисков пищи, не вызывает процесс некрофореза, если только труп не находится слишком близко к муравейнику. А если труп нельзя вынести из колонии из-за каких-то условий окружающей среды, например из-за мороза или наводнения, муравьи могут выбрать другие способы его утилизации, например погребение и даже каннибализм[6].

Учитывая такую гибкость в поведении муравьев, можем ли мы быть уверенными в том, что они не обладают понятием смерти? Прежде чем ответить на этот вопрос, нужно сделать небольшой философский экскурс и выяснить, что вообще такое понятие[7].

Понятия – это базовые компоненты многих наших мыслей. К примеру, мысль «стол качается» состоит из понятий «стол» и «качание». Как мы убедимся, не все формы мышления требуют понятий, однако существо, не способное мыслить, понятий точно иметь не будет. Поэтому, прежде чем подобраться к конкретному вопросу о том, обладают ли животные понятиями, необходимо попытаться ответить на более общий вопрос: есть ли у животных разум?

В знаменитой статье 1982 года философ Дональд Дэвидсон доказывал, что ответить на этот вопрос следует отрицательно[8]. Дэвидсон предлагает представить собаку, которая гонится за соседской кошкой в саду. Кошка бежит к дубу, но в последний момент сворачивает и забирается на другое дерево, в данном случае – на клен. Собака этого маневра не замечает и упрямо бежит к дубу. Она останавливается у дерева, упирается передними лапами в ствол и начинает лаять в сторону кроны. Увидев такую сцену, мы бы, скорее всего, решили: «Собака думает, что кошка на дубе!»[9] То есть мы объяснили бы поведение собаки, приписав ей определенное убеждение, – а это один из видов мышления. Но Дэвидсон обнаруживает здесь две большие проблемы.

С одной стороны, есть загвоздка, связанная с границами нашего знания. Мы не можем «примерить» на себя точку зрения собаки, что не позволяет нам получить прямой доступ к ее способу понимания мира. Но чтобы приписывать другому существу какие-либо убеждения, необходимо обладать доступом к его способу понимания мира. К примеру, мы можем приписать журналистке Лоис Лейн убеждение, что она работает с Кларком Кентом, а не с Суперменом, хотя Кларк Кент и Супермен – один и тот же человек. Дело в том, что Лоис Лейн не знает, что Кларк Кент и Супермен – один и тот же человек, и поэтому, говоря о том, как она воспринимает своего коллегу, нужно использовать имя «Кларк Кент». В случае же с собакой проблема заключается в том, что мы не можем знать, какую именно форму примет убеждение собаки. Мы не можем знать, например, считает ли собака, что кошка забралась на «самое старое дерево в саду», на «самое вкусно пахнущее дерево» или на «дерево, на которое она забиралась в прошлый раз». Приписывая собаке конкретные убеждения, мы сталкиваемся с этим непреодолимым препятствием.

С другой стороны, согласно Дэвидсону, убеждения никогда не существуют сами по себе, и чтобы всякое убеждение имело смысл, ему необходимы другие связанные с ним убеждения. Собака не может считать, что некий объект является деревом, не имея целой серии общих убеждений, связанных с деревьями: что они растут, что у них есть листья, ветви и корни, что им нужна вода, свет и т. д. То же самое касается кошки: чтобы считать, что перед нами действительно кошка, нужно считать, что это млекопитающее с четырьмя лапами, которое мяукает, и т. д. Нет конкретного списка общих убеждений, которые позволяют считать некий объект деревом или кошкой, однако если мы не можем приписать собаке хотя бы некоторые из этих общих убеждений, то, согласно Дэвидсону, не можем и приписывать ей убеждение, что кошка находится на дереве. При этом, опять же, мы не можем знать, какими из общих убеждений обладает собака, – если вообще ими обладает.

Аргументы Дэвидсона убедили лишь немногих философов[10]. С одной стороны, отмечалось, что те же проблемы, хотя и не так явно, возникают и в тех случаях, когда мы приписываем убеждения другим людям. Мы никогда не можем ни точно знать, что именно происходит в голове у других людей, ни заранее определить во всех подробностях, как они воспринимают мир. Однако это не мешает нам приблизительно это понимать, основываясь, например, на сведениях о личности или биографии другого человека. Возможно, Лоис Лейн воспринимает своего коллегу как «очкарика», а не как «Кларка Кента», но все же использовать эту характеристику целесообразнее, чем прозвище «Супермен», учитывая, что она еще не раскрыла его тайну.

В то же время существует мнение, что Дэвидсон впадает в чрезмерный пессимизм, когда описывает границы наших знаний о животных. Если изучать их поведение в контролируемых условиях, можно достаточно хорошо разобраться в том, как они понимают мир, и это позволяет нам гораздо успешнее определять их убеждения, чем полагает Дэвидсон.

Также утверждается, что убеждения животных необязательно должны состоять из понятий, как предполагает Дэвидсон. Например, может быть так, что собака не думает о кошке как о мяукающем млекопитающем с четырьмя лапами, а воспринимает ее с точки зрения действий, которые по отношению к ней можно предпринять: например, как предмет, за которым можно гоняться или который можно съесть.

Наконец, ученые говорят, что аргумент Дэвидсона, даже будь он не таким спорным, позволил бы нам лишь сделать вывод, что мы не знаем, какие убеждения есть у животных, но он не дает нам оснований считать, что у них совсем нет убеждений. Вопрос о том, что именно происходит в голове животного, отличается от вопроса о том, есть ли у него разум.

Согласно Дэвидсону, однако, дело не просто в том, что у нас нет возможности выяснить, какие убеждения есть у животных, а в том, что проблематична сама идея, что животные обладают разумом. Он выдвигает следующий довод. Человек, обладающий убеждениями, должен уметь удивляться, поскольку удивление возникает в тот момент, когда человек фиксирует, что реальность отличается от его представления о ней. К примеру, если я увижу, что у меня отрицательный баланс на банковском счете, я удивлюсь, поскольку осознаю несоответствие между суммой, которая, как я думала, лежит у меня на счете, и той, которая на нем есть в действительности. По Дэвидсону, для того, чтобы кто-то мог удивляться и, следовательно, иметь убеждения, он должен обладать понятием убеждения, то есть должен быть способен понимать: его представления о мире – это одно, а то, каким является мир на самом деле, – другое. Удивившись балансу моего банковского счета, я демонстрирую, что понимаю разницу между фантазией, возникшей у меня в голове, и суровой действительностью.

При этом, чтобы сформировать понятие убеждения, как считает Дэвидсон, необходим язык. Язык позволяет нам сопоставлять наши убеждения с убеждениями других людей и таким образом выстраивать представление об объективной реальности, не зависящей от всех наших субъективных убеждений. Поскольку язык – или по крайней мере язык, достаточно сложный для решения этой задачи, – присущ только людям, только люди могут обладать понятием убеждения и, следовательно, самими убеждениями. А учитывая, что, по Дэвидсону, убеждения являются базой, основой для любого мышления вообще, разумом обладают только люди.