Sumrak – ПРОТОКОЛ «ОМЕГА» (страница 4)
–
Керем, дрожащими пальцами стуча по клавиатуре планшета, вывел на экран графики. Его глаза расширились.
– Герр Штайнер… Неделю назад здесь был… фон. Обычный фон. А сейчас… – он показал экран инженеру. – Нейтринные всплески, гравитационные аномалии… Показания выросли на три порядка. Они нелинейны. Это… это экспоненциальный рост. Похоже на эхо-сигнал от того инцидента в России, о котором писали в закрытых сводках… тот "разлом" в Чите.
– Оно растёт, – повторил Артём глухо. Он чувствовал это, как раковую опухоль в собственном теле.
Штайнер отдал приказ. Рабочие, матерясь, вскрыли стальные панели.
За ними была тьма. Не пустота, а субстанция. Чёрный, маслянистый песок, от которого тянуло ледяным дыханием могилы. Он не лежал мёртвым грузом. Он слабо, едва заметно пульсировал, словно дышал в унисон с гулом реактора. В свете фонарей в его глубине вспыхивали и гасли мириады синеватых искр.
– Невероятно, – выдохнул Штайнер, его научное любопытство боролось с инстинктивным страхом. – Это… сигнатура «Гамма-7». Но это не композит. Он… материализовался здесь из ничего. Это нарушает закон сохранения массы! Черниговский предупреждал… он называл его не веществом, а сгустком информации. Архивом отжившей кармы.
«Кураторы» молча снимали происходящее на камеры. Их лица были непроницаемы. Это была уже не аномалия. Это был результат.
Артём шагнул вперёд, игнорируя окрик. Он протянул руку.
В тот момент, когда его пальцы оказались в нескольких сантиметрах от чёрной массы, песок ответил. Он вздыбился, как шерсть на загривке зверя. Синеватые искры вспыхнули ярче, сложившись на мгновение в узор, до боли знакомый Артёму.
Спираль.
Мандала.
Его шрам.
Волна видений ударила с силой товарного поезда.
Артём отшатнулся, зажимая рот рукой. Его вырвало. Чёрной, маслянистой жидкостью. Не переваренная пища. Отторгнутая карма, ставшая физиологией.
Керем вскрикнул и отскочил. Штайнер застыл с пинцетом в руке, его лицо стало пепельным. Даже «кураторы» отступили на шаг.
– Он… он и есть катализатор, – прошептал Штайнер, глядя не на песок, а на Артёма. Он сделал длинную, тяжёлую паузу, словно пытаясь сформулировать немыслимое. – Этот материал не просто реагирует на него. Он использует его. Он реплицируется через него. Господи… Гринев… вы для него как… питательная среда.
Артём услышал эти слова, и по его спине пробежал ледяной, почти физический озноб, будто невидимый песок под кожей шевельнулся, отзываясь на своё имя.
Керем, преодолев первобытный ужас, подбежал к Артёму с бутылкой воды. Навязчивая идея, зародившаяся во время первого теста, теперь кристаллизовалась в холодное, твёрдое решение. Он видел это. Он видел цифры. Он должен был сохранить эти данные. Не для кого-то. Для себя. Позже, когда суматоха уляжется, он подключит свой личный накопитель к диагностическому порту. Он должен был понять. Или сойти с ума, пытаясь. Третьего не дано. Такие данные не должны исчезнуть в «откорректированных» отчётах.
Артём вытер губы. Он чувствовал себя опустошённым, вывернутым наизнанку. Внутри, там, где раньше была просто боль, теперь поселился холод. Он понял. Это не было эхом древней кармы. Это была его собственная карма, материализовавшаяся здесь, усиленная реактором в миллионы раз. Песок из Бурятии был зёрнышком. Реактор – теплицей. А он, его боль, его вина, его проклятый дар – удобрением.
И эта тварь росла. Она питалась им. И она хотела большего.
Глава 8. Алый Шарф в Коде
Сканирование.
Слово из технического регламента. Стерильное. Чистое.
Ложь.
Для Артёма это было не сканирование. Это было ритуальное вскрытие. Каждый раз его подключали к машине, и машина вскрывала его. Выворачивала нейроны наизнанку, прощупывала скальпелем синапсов его память, его страх, его вину. Она искала в нём резонанс. И находила.
Его вели по гудящим кишкам станции. Бетонные стены потели от скрытого жара. Флуоресцентные лампы на потолке гудели свою монотонную мантру безнадёжности. Воздух был густым, как застывший жир в раковине, пропитанный озоном, машинным маслом и невысказанным ужасом. Люди Крутова шли рядом – два одинаковых экзоскелета из дешёвых костюмов и служебного долга. Ходячие системные файлы с функцией «охранять».
Елена протолкнула этот тест через Штайнера. Артём понял это по едва заметному кивку инженера, который тайно симпатизировал ей. Официальная цель: «картирование остаточных полей в секторе Гамма-4». Неофициальная: Елена хотела посмотреть, что будет, если ткнуть его, как оголённый провод, в самую плотную концентрацию чёрного песка. Посмотреть, какой баг в системе это вызовет.
Его поставили у стены. Той самой. Грубый, монолитный бетон, который казался последней переборкой в тонущей подводной лодке реальности.
Щелчок зажимов. Холодный гель на висках.
Системный запрос принят.
Идёт подключение к ядру.
Боль пришла не сразу. Сначала мир моргнул. Отключился на долю секунды, а когда включился снова, разрешение экрана упало, цвета выцвели, а звук превратился в низкочастотный гул помех.
Реальность давала сбой.
Он провалился в код.
Бетон стал полупрозрачным. Стальные балки – призрачными линиями векторной графики. Гудящее сердце реактора обнажилось – не машина, а чёрная дыра, запертая в клетке из законов физики, которые она медленно пожирала. И вокруг неё, как сажа сгоревшего мира, клубился чёрный песок.
А потом он увидел цвет.
Один-единственный цвет в этом монохромном аду.
Алый.
Цвет артериальной крови на сером бетоне. Цвет критической ошибки в системном логе.
Она стояла там, внутри гудящей матрицы, как фантомный отпечаток на повреждённом носителе. Лида. Его сестра. Не воспоминание. Не галлюцинация. Её призрак был слишком реален. Восьмилетняя девочка в ситцевом платье. И алый шарф на шее – зловещий маркер, отметка, ведущая к тому дню, когда его мир сломался окончательно.
Она смотрела на него. Без упрёка. Без любви. С тихой, протокольной констатацией системного сбоя.
Критический сбой по имени Лида загрузился успешно.
Артём забыл, как дышать. Кровь стучала в висках ритмом битой дискеты. Он хотел закричать, но голосовые связки не отвечали на запросы. Он был просто наблюдателем. Отладочной консолью.
Лида медленно, с выверенной плавностью анимации, подняла руку. Прозрачный детский палец указал на стену. На тот самый грубый, потный бетон, который отделял его от смерти.
Сначала он ничего не увидел.
А потом его дар, его проклятие, переключилось в режим отладки. Он прозрел.
Там, куда она указывала, по бетону змеилась трещина. Тонкая, как царапина на экране старого монитора. Невидимая для обычных приборов. Но она была там. И она была живой.
Трещина изгибалась.
Она закручивалась в спираль.
Воспоминание-шрам, выжженный на его запястье. Его личный серийный номер в бухгалтерии этого ада. Сигнатура первородного бага. Она была здесь. Впечатанная в саркофаг ядерного бога.
Это не было совпадением. Это была архитектура. Весь его страх, вся его боль, смерть его сестры – всё это было не трагедией. Это было частью технического задания.
– Лида, – вырвалось из его горла сухим, царапающим хрипом.
Имя. Ключевое слово, активировавшее скрипт удаления.
Её образ замерцал, пошёл помехами. Алый шарф на мгновение вспыхнул, как перегревшийся пиксель, а потом её фигура распалась на миллионы частиц цифрового пепла и растворилась в гуле реактора.
Он остался один. На коленях. Из носа текла густая, тёплая кровь. Чек, который ему выписала реальность за несанкционированный доступ к исходному коду.
– Гринев! Что с вами?! – голос Штайнера донёсся как из-под воды.
Он поднял голову. Лица. Размытые пятна. «Кураторы», Штайнер. Смотрят. Оценивают. Составляют отчёт о сбое оборудования. Оборудование – это он.
Сказать им? Что он видел призрак-воспоминание, указывающий на трещину в пространстве-времени? Что его шрам – это чертёж дефекта в конструкции Вселенной?
Нет. Нужно перевести баг-репорт на их язык. На язык бетона и стали.
– Там… структурная аномалия, – выдавил он, вытирая кровь тыльной стороной ладони. На языке снова проступил вкус бензина. Привет из детства. – Нарушение целостности матрицы. Очень… тонкое. Но оно там.