Sumrak – Кости и клыки (страница 6)

Торн замер, и сухость во рту сменилась липким страхом. Ледяная волна страха поднялась от пят к затылку. Испытание Гроха привело его не в голодную степь, а на тропу войны, выжженную тем самым огнём, что он видел на наконечнике.

Он потянулся к маленькому кожаному мешочку у пояса, чтобы физически ощутить связь с Карой, придать себе сил. Но пальцы, одеревеневшие от усталости, дрогнули. Та самая ракушка с её знаком – тремя волнами, которую Кара вложила ему в ладонь у камышей, выскользнула и, сверкнув в последнем луче, бесшумно канула в колючую пустыню полыни. Паника, холодная и острая, пронзила его усталость. Он рухнул на колени, разгребая колючие стебли одеревеневшими пальцами, не чувствуя, как шипы рвут кожу. Но ракушки не было. Единственный глоток реки в этой мёртвой земле, единственная нить, что связывала его с ней, – исчезла. Это был не просто камень, это был знак. Знак, что он теперь окончательно один. Холодный ком отчаяния встал в горле.

Он вернулся на рассвете. Это была не походка воина, а шатающаяся тень. Его губы потрескались и запеклись кровью, глаза провалились, а кожа на лице так высохла, что, казалось, вот-вот треснет. Он бросил тушу сурка к ногам Гроха и рухнул на колени; сознание его плыло от крайнего обезвоживания.

– Добыча… – прохрипел он, и его подхватили воины. – платишь… кровью.

Он ничего не сказал о Древних. Он понял, что его слово против слова Гроха – ничто. Ему нужно было доказательство. В его кулаке был зажат маленький, острый, стекловидный осколок камня.

Глава 8: Тени и цепи

После возвращения Торна давление на Кару усилилось. Грох словно мстил ей за его выживание. Он заставил её отца действовать.

– Корм – лучший повар клана, – сказал Гром, не глядя ей в глаза. Его голос был лишён отцовской теплоты, в нём звучал лишь страх. – Ты выйдешь за него. Это укрепит корни Бобров. Грох… он требует этого.

– Я не стану женой того, кто видит в реке только суп! – ответила она. Позже, у костра, она почувствовала на себе чей-то взгляд. Это был Корм. Он подошёл, присел рядом и, прежде чем она успела отстраниться, взял в свою мясистую ладонь её косу, украшенную ракушками.

– Коса Хранительницы, – сказал он, бесцеремонно перебирая её волосы, его взгляд был оценивающим, а не восхищенным. – Крепкая. Такие руки должны уметь не только плести, но и хорошо готовить. Сильная жена – полный очаг. Грох это понимает.

Его властный, собственнический взгляд и липкое прикосновение вызвали у неё приступ тошноты. Под этим взглядом Кара поняла: для Корма их брак был не союзом, а сделкой. Он – ещё одна стена её тюрьмы.

Ночью она долго не могла уснуть, ворочаясь на жёсткой шкуре. Стены пещеры давили, казалось, они сжимаются, чтобы раздавить её. Когда сон наконец сморил её, он оказался хуже бодрствования.

Ей приснилось, что она стоит на краю бездонной пропасти, а из трещин в земле выползают тени в плащах из пепла. Их копья светились, как раскалённые угли. Она хотела бежать, но её ноги словно вросли в землю. Одна из теней протянула к ней руку, и светящееся копьё в её длани коснулось запястья Кары. Боль была не призрачной, а реальной, обжигающе-холодной, пронзившей её до самого сердца.

Она вскрикнула и проснулась, хватаясь за запястье – кожа на нём горела огнём, хотя в пещере было холодно. Она сжала его, и под пальцами проступили рваные, мокрые царапины, которых не было вечером. При свете догорающих углей её взгляд, отравленный ужасом кошмара, видел в них лишь одно – зловещую, незавершённую спираль.

– Что с тобой? – прошептала Ильва, с которой они делили шкуру.

– Ничего… просто… кошмар, – выдохнула Кара, но сама не верила своим словам. Она потёрла запястье. Обжигающая боль от прикосновения призрачного копья медленно отступала, оставляя лишь ледяной след в памяти.

– Тень чует рану, дитя, – прошептала Лара, бесшумно возникнув в темноте. – Но кто кого позвал?

Ужас, что принесла Лара, был иным, нежели страх перед Грохом. Это было дыхание бездны, что пришло за ней лично. Кара поняла: бежать приходилось не только от Гроха. Бежать приходилось от самой этой земли.

Позже, той же ночью, когда Кара, не в силах уснуть от боли и дурных предчувствий, вышла к реке, она увидела его. На дальнем валуне сидел сутулый силуэт зверя-изгоя, его силуэт чётко вырисовывался на фоне луны. Он не подошёл, не издал ни звука. Он просто был там, молчаливый страж её одиночества. И в этот момент она почувствовала, что её отчаяние видят не только равнодушные звёзды.

Глава 9: Дыхание хаоса

Рассвет принёс новые знаки. Охотники привели Гроха к излучине реки. Он увидел их. Широкие отпечатки с длинными когтями. А рядом, на валуне, чернели перевёрнутые спирали, будто выжженные изнутри.

– Это… не человек, – прошептал молодой воин Тув.

– И не зверь, – добавил старик Бран.

Грох молчал. Он подошёл к камню. Остаточное тепло обожгло пальцы, напомнив о другом, более сильном жаре – жаре обугленного наконечника, что лежал в его тайнике. Тот же жар, которого не даёт обычный костёр. Оружие, что он не понимал. Знаки, которых он не мог прочесть. Непонимание было для вождя хуже смерти. Оно сеяло страх, а страх – это слабость, которую враги учуют, как кровь. Значит, выход был один – объявить это ничтожным.

– Гиены, – бросил Грох. Воины переглянулись. Следы были шире ладони и отчётливо пятипалые, но никто не посмел возразить. – Засыпьте. Камень в воду. Хватит пугать детей.

Он отвернулся, не давая никому увидеть сомнение в своих глазах. Но когда они вернулись в лагерь, он отозвал в сторону Брана, своего самого верного воина.

– Удвой дозоры на западном перевале, – тихо приказал он. – Найди мне двоих самых быстрых и молчаливых. Пусть идут по следу. Я хочу знать, куда он ведёт. И кто его оставил. Но племя знать об этом не должно.

Ночью он один пришёл к берегу. В руке он сжимал клык волка – всё, что осталось от отца. Он вспомнил его слова, сказанные после первой охоты: «Страх – это червь. Дашь ему волю – он сожрёт тебя изнутри». Это был не акт веры, а вызов. Он не верил в духов, но верил в силу предков. Он опустил клык в тёмную воду Дона, омывая его, словно прося у тени отца совета или знака.

Ветер внезапно стих, и в наступившей звенящей тишине его собственное сердце застучало с силой, чуждой и угрожающей. А с реки донёсся глухой стон – камень сдвинулся на дне. Он отпрянул, выхватив нож.

Он стоял один под огромным, равнодушным небом, и его рука, сжимавшая нож, не дрожала, но холод, не имевший отношения к ночному воздуху, поднимался по спине, напоминая о другом, более страшном бессилии – том, что он испытал в день, когда не смог защитить… Власть, которую он так ценил, строилась на силе и уверенности. И он лучше поведёт всё племя к пропасти, чем покажет им свой страх.

Глава 10: «Кровь камня»

Пронзительный женский вопль разорвал утреннюю тишину, заставив птиц сорваться с деревьев. За ним последовал второй, третий – хор ужаса, идущий от старого родника у Ивовой рощи.

Племя сбежалось на крики. Толпа отшатнулась, оставив вокруг проклятого места вытоптанный круг пустоты. Ильва, бледная как луна, прижала к себе маленькую сестру, закрывая ей глаза. Но прежде чем отступить, она бросила на Кару быстрый, испуганный взгляд, в котором смешались ужас от увиденного и страх за подругу. Родник, ещё вчера кристально чистый, теперь напоминал открытую рану. Вода загустела, как больная кровь, отливая ржавым блеском и масляной плёнкой. От неё тянуло слабым, едким чадом – пахло палёной костью и раскалённым камнем, как после удара молнии в скалу. На белой гальке дна, словно жертвенный дар, покоился детский череп.

– Не пейте! Вода отравлена! – выкрикнул кто-то из толпы.

– Это проклятье! Знак с Камня пришёл за нами! – запричитала женщина, вцепившись в волосы.

Один из воинов Щуки злобно посмотрел в сторону Бобров:

– Это ваша работа, речные убийцы! Вы всегда отравляли наши воды!

Височная кость черепа была проломлена, а на лбу чернели три спирали, нанесённые густой, маслянистой пастой. Птицы молчали, усевшись на дальних ветках, будто чуяли неладное. Собака, ходившая за одной из женщин, скуля, поджала хвост. Мучаемая жаждой, она лизнула рыжую жижу – и отскочила с визгом, тряся головой, будто вода жгла язык огнём.

Торн, стоявший в толпе, похолодел. В животе скрутило ледяной узел. Он узнал этот череп. Тот же скол на челюсти, та же трещина у виска. Но этого не могло быть. Прошло почти десять дней с той ночи, когда он сам, своими руками, спрятал этот череп далеко отсюда, в сухой расщелине у Медвежьего лога. Он был уверен, что стер все следы.

Но теперь, глядя на череп в роднике, он понял всё. Ум Торна, закалённый в степи, отвергал призраков. Он видел схему, холодный расчёт, ловушку. Этот череп не был знамением – он был уликой, подброшенной на место преступления. Следопыт шёл рядом.

Пока Ург взывал к духам, Торн молчал. Он не видел проклятия. Он видел работу. Он зачерпнул воду ладонью. Вода была тёплой. Не живым теплом солнца, а душным жаром, какой бывает, когда гасишь угли. На его ладони остался красно-чёрный, жирный осадок. Мелкий, как пыль, камень. И запах… под вонью гнили и ила пробивался резкий, каменный дух гари – тот самый, что оставался на обожжённом наконечнике. Тёплая вода была не чудом духов, а следствием – остаточное тепло от смеси, которой Следопыт "очищал" череп, прежде чем бросить его в холодный родник. И тут он заметил ещё кое-что. На скуловой дуге и в глазницах черепа, в тех местах, где его пальцы тогда, в логу, сжимали кость, засохли крошки той же красной глины. Это была работа рук, а не духов.