Султоназар Мамадазизов – Дара (страница 3)

Водитель автобуса, уже рассказавший обо всех новостях и слухах, что слышал на базаре в центре города, теперь молча следил за дорогой. Чуть позже он поставил кассету с маддо и добавил громкости динамикам. Люди были не против. С первыми же секундами этой древней баллады атмосфера в салоне начала меняться. Шелковые струны рубаба имеют неповторимое звучание. Его невозможно спутать ни с чем другим. Будучи не большим знатоком музыкальных инструментов, наш герой все же не смог не признать тот факт, что рубаб создан для размышлений о жизни. На протяжении нескольких столетий в самые тяжелые времена люди собирались в домах и при тусклом свете свечи слушали игру старцев, думая о личных заботах и проблемах, туманном будущем и сложном настоящем. Тексты песен для нашего героя зачастую оставались загадкой, хотя он и считал их язык родным. Со слов ученых людей они содержали в себе напутствия и советы простым дехканам, давали им надежду на что-то хорошее, которое непременно должно было их постигнуть за труды и старания.

На вновь испеченного горца сегодня, впрочем, как и всегда, они производили должный эффект. Хриплые завывания старика прибавляли важности балладам. Казалось, что все пассажиры немного погрустнели. Грустно было и измученному жарой «европейцу» в конце автобуса из-за нахлынувших волной воспоминаний. Одно за другим красивые светлые лица его родителей и братьев вставали у него перед глазами. Куда бы он не направил свой взор, там обязательно появлялись они. Казалось, он тонул в буре картин из прошлого, погружающих его мыслями все глубже и глубже в стихию. В этой бесконечной синеве, куда были направлены пики неприступных скал, израненное сердце нашего героя воображало свою семью вместе, как прежде. Они держались за руки. Это были видения зрелого мужчины, утратившего самых близких в своей жизни людей и вернувшегося в родные места из Европы вследствие серии трагических событий. В этот момент они казались ему реальнее окружающей действительности. Он отчетливо помнил, как в детские годы с ним происходило то же самое. Пребывая в долгой разлуке с семьей, он ребенком воображал лица своих родных и внимательно разглядывал их. Тогда горячие слезы начинали стекать по бледным щекам, спотыкаясь о дрожащие бугорки губ и разбиваясь на множество мелких осколков. Люди вокруг тотчас принимались утешать мальчика, говоря о скором возвращении домой. Иногда они подшучивали над ним: над взрослым мальчиком, рыдающим словно дитя. А он не переставал лить слезы. Даже вредные братья в такие моменты казались ему удивительно милыми созданиями, и он в порыве нежности и грусти каждый раз обещал себе и богу более их не обижать и ценить, молча терпеть их характеры, лишь бы всевышний скорее вернул его в дом. Но по возвращении, буквально через пару дней, на весь двор уже раздавались крикливые детские голоса. Порой братья дрались, обижались друг на друга, переставали общаться на пару часов, а под вечер, как ни в чем не бывало, вновь играли вместе или, читали что-нибудь. Братья рождены для того чтобы учиться жизни друг у друга, отстаивая свои интересы подобно волчатам в стае. Так принято считать здесь, в ауле. Правда, у нашего героя в этих спорах всегда было заведомо проигрышное положение. Будучи старшим ребенком, он должен был вести себя подобающим образом, уступая в чем-то младшим братьям, идя с ними на компромиссы. Сейчас он вновь был готов вернуться назад и отдать им все свои игрушки, выполнять любые их прихоти, капризы, лишь бы быть рядом. К сожалению, это не представлялось возможным, и ему многое еще предстояло сделать на пути к успокоению своей души и приятию новых фактов в собственную биографию.

Маддо не создана для танцев. Это музыка души. Закрытые глаза, красивая абстракция в ритм с песней меняет цвета и формы. Протяжное завывание пронзает душу насквозь, доставая из ее глубин все самое сокровенное, заставляя грустить и вспоминать: детство, школу, друзей, утраченные мечты. Принося слезы в жертву тому блаженству, которое наступает с последними ударами черствых пальцев по белым струнам рубаба, слушатель словно просыпается от долгого сна и, ничего не говоря, направляет свой влюбленный взор куда-то вдаль. Словно розовой пеленой покрылись влажные глаза, а желание сохранить сладкий привкус во рту мешает что-либо сказать. Постороннему человеку сложно понять эту музыку, она слишком первобытна для него, как и та неспокойная река далеко внизу за остановкой, что только что встала перед глазами нашего героя. Пора было выходить.

Дом, милый дом

Правой рукой наш герой то и дело смахивал со лба мокрые и пыльные пряди волос. Ему давно пора было наведаться к парикмахеру. Упрямую густую черную челку, завесой прикрывающую глаза, сложно было назвать украшением, но их владельца это совсем не беспокоило, тем более, как он считал, стараться было не для кого. Оказавшись, наконец, дома, он поспешил в баню. Оставив мелочь, что лежала в карманах, на столе, он отправился за дом, где находилось небольшое сооружение – малая часть отцовского наследства. Нужно было торопиться с включением бойлера, чтобы вода успела нагреться до планового отключения электричества во всем городе и нескольких близлежащих аулах.

После обязательных водных процедур он почувствовал себя заново рожденным: полным сил и энергии. Теплый ветерок, заигрывая, попеременно настигал его то с юга, то с севера. Сегодня его прикосновения были особенно приятными. Солнце быстро обогрело тело молодого мужчины и уже через пару минут на смуглой нежной коже не осталось ни одной капельки воды. Со стороны сада доносилась прохлада, рожденная тенью роскошных плодовых деревьев. Но идти туда ему не хотелось – солнечная ванна его расслабляла, хотя еще час назад он был зол на этот палящий огненный шар. Удивительно, как бывает изменчива человеческая натура в мелочах и как, вместе с тем, постоянна – в проявлениях характера.

Настроение его улучшилось, но голова все еще побаливала. Он списал это на голод, который пора было утолить. Тогда наш герой вернулся в дом и направился прямиком на кухню. В холодильнике лежали остатки того, что ему наготовила вчера гостившая соседка. В отношении еды он никогда не был брезглив или привередлив. Ему в принципе было все равно, что есть, сколько и когда. Вероятно, это и стало причиной его несколько астенического телосложения, так хорошо дополняющего образ преподавателя из цивилизованного мира, но бесповоротно отдаляющего его от исторической родины и ее жителей. Он даже не стал разогревать картошку с мясом, перед тем как съесть. Да и электричество уже вот-вот должны были отключить. Такими мелкими подвигами он бессознательно доказывал свою исключительность. Играл в игру, известную лишь ему, и выходил из нее победителем, храбрым и особенным. Так он поступал еще в школе, будучи ребенком. На некоторых уроках, пока учитель задавал легкие вопросы, он проявлял повышенную активность, стремясь показать, что хорошо подготовлен. Когда начинались задания посложнее, нашего героя просто не спрашивали, потому что не сомневались в его отличных знаниях, а в классе было много других неопрошенных учеников. Трудности оставались на долю бесхитростных ребят, знающих куда больше нашего героя, но ведущих, как правило, честную игру как с учителем, так и с собой.

Поев, он отправился в гостиную. Здесь «чужеземец» принялся разглядывать знакомые с рождения стены помещения, его национальные особенности. Комнату для приема гостей здесь принято называть чидом, который строится по особым, старым стандартам. Чид – это просторная зала в несколько уровней. В первую очередь бросаются в глаза пять деревянных колонн (им приписывают серьезное религиозное значение), являющиеся атлантами подпирающими потолок, представляющий собой систему продольных и поперечных деревянных балок, красиво украшенных резьбой. Больше всего в чиде нашему герою нравился именно он. В самом центре потолка располагается небольшое окошко, в котором можно увидеть звездное небо. Невероятно низко расположенное, оно словно заботливо накрывает мерцающим одеялом весь спящий аул. Будучи многие годы преподавателем в Европе, наш герой ни разу не видел такого зрелища в больших хорошо освещенных городах.

Привычно побарабанив пальцами по бедру, он стал думать о том, чем бы занять себя до отбоя. Этот жест пальцами – из семейства тех, что сохраняют за исполнителем полное ощущение деятельности или хотя бы усилия деятельности, оставляя после себя непоколебимое сознание выполненного долга. Обычно перед сном наш герой делал записи в своем дневнике, который вел уже больше полугода, но сегодня у него не было особого желания этим заниматься. Его охватила лень и он продолжал любоваться наследным домом своего семейства.

Итак, традиционная памирская гостиная примечательна множеством уровней. Зайдя в чид, гость оказывается в небольшом коридорчике, увенчанном двумя деревянными столбами, объединенными красиво изрезанной дощечкой в небольшую арку. Проходя дальше, гость оказывается в пространстве, образованном четырьмя столбами, выступающими в качестве углов. Одним из них является столб, составляющий арку. Напротив него, на расстоянии двух метров, находится еще один столб, справа от которого, параллельно первым двум, стоит четвертый столб, а пятый находится напротив четвертого, то есть на одной линии с первыми двумя. В итоге получается квадрат, два на два, в углах которого расположены четыре столба. Это первый уровень – пойга, где уже стоит только что вошедший гость. Второй уровень выше первого на тридцать сантиметров. Он начинается на границах квадрата и продолжается вплоть до стен. Второй уровень предназначается, для того чтобы сидеть, отсюда и удобная для этого высота в тридцать сантиметров. Все пространство между столбами и стенами комнаты, что на тридцать сантиметров выше пола, называется нэх. Но есть еще и третий уровень. Он представляет собой надстройку над одной из нэх, справа от входа. Таким образом, с одной стороны располагается не одна, а две ступеньки одинаковой высоты, но разной ширины.