Стюарт Тёртон – Последнее убийство в конце времен (страница 11)

Дети удивленно воркуют, их воображение разыгралось.

Поднимается еще одна рука. Ниема кивает маленькой девочке.

– А почему они ссорились?

– Причина всегда находилась, – отвечает старейшина. – Разные общества, разные боги или цвет кожи, а иногда борьба шла так долго, что мы забывали, как ее остановить. Кто-то имел то, что было нужно нам, или мы думали, что кто-то хочет причинить нам вред. Были и циничные причины – например, наши лидеры могли думать, что война поможет им продлить свою власть.

– Но разве…

– Мы поднимаем руку, когда хотим что-то сказать, – перебивает Ниема мальчика.

Он поднимает руку, и выговор повисает в воздухе.

– Почему их не остановила Аби?

– Увы, тогда ее у нас просто не было, – говорит Ниема. – Каждый из нас был один на один со своими мыслями, и некому было заботиться о нас, некому было нам помочь. Но ты прав. Если бы с нами была Аби, ничего этого не случилось бы. Она удержала бы нас от худшего.

Ниема настойчиво повторяет эти слова, а дети пытаются представить себе, как выглядел бы сейчас их мир, если бы человечество смогло передать свою совесть кому-то другому. Поднимается еще одна рука.

– Да, Шерко?

– А когда Адиль вернется домой? – неожиданно спрашивает он. – Моя мама очень скучает по нему.

Ученики напрягаются, испуганные гневом, от которого на щеках Ниемы вспыхивают красные пятна.

– Адиль напал на меня, – отвечает она, беря себя в руки.

– Я знаю, но ведь Аби всегда советует нам прощать, – резонно замечает ребенок. – Адиля давно нет дома. Ты еще не простила его?

Мальчик смотрит на нее круглыми невинными глазами, его вопросы просты и бесхитростны. Гнев Ниемы испаряется, как туман под лучами солнца.

– Я стараюсь, – говорит она, проводя рукой по шраму на предплечье. – Твой прадед был агрессивным. Мы в деревне этого не терпим. Понимаешь?

– Нет, – признается Шерко.

– Вот и хорошо, – говорит Ниема с нежностью. – К сожалению, я живу на свете намного дольше тебя и за это время приобрела немало вредных привычек. Например, мне не так просто прощать, как тебе, но я стараюсь стать лучше.

Заметив в дверях Сета, Ниема поднимает один палец – значит, через минуту закончит.

Сет отходит в тень и, скрестив на груди руки, ждет, когда дети выбегут поиграть на солнце. Следом за ними выходит Ниема.

– Вернусь через час, – кричит она детям, когда те исчезают в направлении двора для прогулок.

– Как прошел урок? – спрашивает Сет.

– Кто-нибудь из них всегда делает что-то такое, что меня удивляет, – говорит она, собирая свои длинные седые волосы в пучок и закалывая их карандашом.

Сет видит, что Ниема устала. Ее воспаленные глаза обведены темными кругами, в каждом движении чувствуется непривычная тяжесть. Впервые в жизни ему кажется, что на нее давит возраст, вся эта вереница невидимых лет позади. Эмори права. Ниему что-то тревожит.

– А как ты себя чувствуешь? – спрашивает Ниема, которой становится не по себе от его пристального взгляда. – Странно было завтракать без Матиса сегодня утром.

– Мой отец прожил долгую жизнь, служа деревне, – машинально отвечает Сет. – Я горжусь им.

– Это же я, Сет, – говорит она тихо. – Мне-то ты можешь признаться, что тебе грустно.

– Пропал его кристалл памяти, – выпаливает вдруг он, и в каждом слове сквозит боль. – Аби говорит, что он утонул в океане.

– Правда? – напряженно отвечает Ниема. – Мне так жаль, это ужасно. Даже не представляю, каково тебе. – Она кладет руку на сердце. – Мы сами будем рассказывать его истории друг другу. Так мы сохраним его воспоминания живыми.

Он отворачивается, чтобы скрыть чувства, и вытирает слезы. Ниема ждет, не скажет ли он еще что-нибудь. Но Сет, как я уже говорила, лучше сделает вид, что никаких чувств не существует, чем станет говорить о них. Так же было, когда умерла его жена. Он неделями носил с собой ее камень, каждую свободную минуту переживая фрагменты их совместной жизни. В кругу друзей он притворялся, что с ним все в порядке. Он смеялся, шутил и работал, как всегда, как будто ничего не случилось.

Из этой колеи его выбила Эмори.

Однажды он увидел, как дочь бежит по двору, а ее непокорные кудряшки треплет ветер. Только Джудит умела укрощать эту огненную гриву, и напоминание об этом едва не разорвало ему сердце. Сет упал в обморок, а когда пришел в себя, то заплакал и не мог остановиться целый месяц.

– Я хочу, чтобы вечером ты отвез меня на маяк, – говорит Ниема, меняя тему разговора. – Мне нужно провести один эксперимент, очень срочный.

Сет мысленно вздыхает. У Ниемы есть личная лаборатория на маяке, в которой он никогда не был. Каждый раз, когда он привозит ее туда, она работает всю ночь, а он спит в лодке, а утром отвозит ее назад, в деревню. При этом он всегда просыпается с таким ощущением, будто кто-то стиснул его в кулаке и выжал, как лимон. Вчера он провел на пирсе всю ночь и сегодня надеялся выспаться в своей постели.

– Когда ты хочешь ехать?

– Перед комендантским часом. На ночь я тебя освобожу.

– Встретимся на пирсе, – соглашается он.

Голый Адиль сидит у ручья и точит камнем свой нож, поглядывая на лошадей, которые играют в грязи на берегу напротив. Бегущая вода холодит ему ноги, а его мысли витают где-то далеко. Он так исхудал, что стал похож на вязанку дров, обернутую простыней.

За пять лет изгнанничества он вдоль и поперек обшарил весь остров, останавливаясь лишь для того, чтобы посмотреть кристаллы с чужими воспоминаниями, которые находил в развалинах; на это у него уходило, как правило, несколько дней, после чего он возвращался из их яркого динамичного мира в свою убогую жизнь.

Он бы давно покончил со всем этим, если бы не его ненависть к старейшинам, особенно к Ниеме. Только надежда освободить когда-нибудь своих друзей от ее издевательств дает ему причину, чтобы жить. Эта надежда и отравляет, и поддерживает его.

Адиль пробует нож на большом пальце и, увидев кровь, довольный, бросает камень в ручей.

– Сегодня вечером Ниема едет на маяк, – звучит в его мыслях мой голос. – Я приготовила тебе лодку. Она в бухте, недалеко отсюда. Я хочу, чтобы ты взял ее и поехал туда и встретился там с Ниемой.

Он удивленно моргает, услышав это от меня.

Ниема хотела, чтобы его изгнание было полным, и запретила мне говорить с ним без крайней необходимости. За последние два дня это уже второе мое известие ему, что вдвое превышает количество наших контактов за предшествующие пять лет.

Адиль хочет ответить, но слова застревают у него в горле, отвыкшем говорить. Тогда он опускается на колени, лакает прямо из прохладного ручья и пробует снова.

– Ты знаешь, что я сделаю, если подойду к ней близко, – говорит он, откашливаясь на каждом слове.

– Я слышу все твои мысли, Адиль, – говорю я. – Я знаю, о чем ты мечтаешь. И еще я знаю, что это не бравада.

– Тогда почему ты хочешь, чтобы я оказался там? – подозрительно спрашивает он.

– Сегодня вечером Ниема планирует провести эксперимент, который, по ее мнению, должен обеспечить лучшее, более спокойное будущее. Шансы на успех невелики, зато неудача вызовет цепочку катастроф, которые уничтожат всех обитателей этого острова в течение шестидесяти одного часа.

Адиль берет нож и смотрит на кривое отражение своего лица в клинке. Его начинает бить сухой кашель, брызги крови падают на металл.

– То есть ты хочешь, чтобы я убил ее до начала эксперимента, да? – понимает он, вытирая большим пальцем кровь.

– Я не способна хотеть, – напоминаю я ему. – Я создана, чтобы выполнять правила Ниемы, а ее правила требуют, чтобы я защищала человечество от любой угрозы.

– Даже если эта угроза исходит от самой Ниемы?

– Даже если эта угроза исходит от самой Ниемы, – подтверждаю я.

Клара бросается вперед и ловит Хуэй за руку, когда камни уже катятся у той из-под ног и с грохотом осыпаются с крутого обрыва слева от них. Крепко обнявшись и спрятав лица на плече друг у друга, подруги слушают звуки камнепада, а когда все стихает, обе нервно окидывают взглядом бескрайнюю равнину, которая лежит далеко внизу, словно лоскутное одеяло.

– Нет, – говорит Хуэй, качает головой и снова отводит взгляд от открывшейся им картины.

Хуэй никогда еще не бывала выше третьего этажа общежития и не знала, что она, оказывается, очень не любит высоту.

Кальдера уже рядом, но козья тропа здесь круче, чем в других местах, а почва очень коварна. Тея уже ушла вперед и почти растаяла в мареве, дрожащем над горячими камнями, а Хуэй и Клара все копошатся позади нее. Солнце едва перевалило за полдень, и сейчас самое жаркое время дня. Кажется, что их покрытую волдырями кожу отделяют от раскаленного светила считаные дюймы, а единственная на всю округу тень – лишь та, которая тянется по пятам за ними.

Клара, впрочем, справляется, а вот Хуэй тяжело дышит и едва переставляет ноги. Ей нужен отдых, но она стесняется попросить об этом Тею. Я предлагаю замолвить за нее словечко, но Хуэй отказывается. Обычно я не обращаю внимания на подобные мелочи, но пульс у Хуэй нормальный – с учетом нагрузки, – сердцебиение ровное, дыхание незатрудненное. Мне вменено в обязанность наблюдать за самочувствием жителей деревни, но, пока прямой угрозы здоровью нет, я позволяю им поступать по-своему.

– Ну как, лучше? – спрашивает Клара подругу и, лишь убедившись, что та твердо стоит на ногах, отпускает ее руку.