Стюарт Макбрайд – Колыбельная для жертвы (страница 32)
– Кто плюется?
– Мальчишки. Они дикие. В людей плюются, в дома забираются. Вещи воруют. Громят все. – Перевела взгляд на забинтованную руку. – Пришлось перестать волонтерствовать в ветеринарной клинике.
– Что-то случилось?
– Да там… Наверное, стоит туда вернуться, когда поправлюсь? – Сморщилась. – Как-то пришлось усыпить шесть собак за день. Я целую неделю плакала. – Вытерла глаза грязным бинтом. – Я такая глупая.
– Вы не глупая, Рут. – Элис немного помолчала, потом: – А вы видели фейерверк вчера вечером? Я ходила в Монтгомери Парк, смотрела, как его запускают на другой стороне реки. Это было прекрасно, красные огни, синие, зеленые, а потом золотой каскад вниз со скалы, там, где замок.
В квартире под нами заревел хеви-метал, слишком громкий звук искажался дешевыми колонками. Пол в комнате завибрировал.
Рут безучастно посмотрела в окно:
– Нужно было дать мне умереть.
Я кашлянул.
– Мне очень жаль.
Она моргнула, посмотрела на меня.
– Вы меня не помните? Эш Хендерсон? Я в тот день преследовал Потрошителя, на вокзале. В аварию еще попал.
– О-ох. – Снова посмотрела в окно. – Я устала.
– Мне очень жаль, что не смог тогда его поймать. Если бы он… Если бы я был тогда сильнее, я бы его схватил.
Она глубоко вздохнула:
– Вы кровью истекали.
Но это не значило, что там не было моей вины.
Элис наклонилась, положила руку ей на колено:
– Вы были очень храброй, Рут, помогли Эшу.
– Я медсестрой была. Мы… – Нахмурилась. – Нас там много было, на велосипедах, помогали собирать деньги для попавших в шторм. Делали это ради Лоры.
Молчание.
– Мы бы хотели задать вам несколько вопросов о том, что с вами случилось, Рут, о’кей? Как вы думаете, вы с этим справитесь?
Она задрала джемпер, потом серую майку, обнажила голый живот. Под поясом джинсов исчезала сморщенная линия шрама. Другой шрам пересекал грудину слева направо, как раз по нижнему краю бюстгальтера.
– Я с самого детства мечтала быть матерью. Чтобы два мальчика и две девочки. И чтобы мы ездили на каникулы, и домашние задания вместе делали, и чтобы мы были самой счастливой в мире семьей… Это все, чего я хотела. – Джемпер снова сполз на место. – А теперь все разрушено. Надо было дать мне умереть.
– Понимаете, надежда всегда остается. Помните Лору Страхан? – Элис порылась в своей кожаной сумке, извлекла копию
Тот самый номер, что вышел на прошлой неделе. «РОЖДЕСТВЕНСКОЕ ЧУДО! ЖЕРТВУ ПОТРОШИТЕЛЯ ОЖИДАЕТ РАДОСТЬ МАТЕРИНСТВА».
Положила газету на колени Рут:
– Доктора говорили, что у нее никогда не будет детей, а теперь посмотрите на нее – на восьмом месяце уже.
Рут несколько мгновений смотрела на газету. Потом – пам! – глухо так, и по шрифту расползлась неровная серая капля. Потом другая. Потом шмыгнула носом. Потом схватила газету и прижала к груди, как будто хотела, чтобы слова проникли через джемпер к ее покрытой шрамами коже.
Элис положила руку ей на колено:
– Вы больше не говорили с Лорой с тех пор, как на нее напали?
Покачала головой. Щеки мокрые, на верхней губе серебрится капля.
– А что, если я организую вам встречу с ней? Хотите? А потом запишем вас на прием в клинику для лечения бесплодия, послушаем, что они скажут.
– Я не могу этому поверить… – Рут вытерла рукой дрожавшие губы.
Элис снова сунула руку в сумку, достала пару бумажных платков. Протянула ей:
– Я бы хотела поговорить о том, что случилось с вами восемь лет назад. Мы могли бы это сделать?
Она взяла платки в одну руку, в другой все еще была зажата газета, приложила платки к глазам. Кивнула.
– Хорошо, тогда сядьте удобнее и расслабьтесь. И…
– А что, если я не смогу вспомнить?
– Ну что же, есть специальные приемы, которые смогут помочь, если вы не возражаете. Ну, все в порядке?
Еще раз кивнула.
– Прекрасно. Мне нужно, чтобы вы сели удобно, сделали глубокий вдох и перенесли нас в тот самый день. – Голос Элис стал низким, точно таким же, каким она говорила сегодня утром в палате клиники. – Вспомните запахи. Звуки. Шумы, которые разбудили вас утром. – Еще ниже, еще медленнее. – Вы лежите в кровати, вам тепло и уютно, вы в приятном полусне, ваши мышцы расслаблены, вам приятно и тепло, вы в полной безопасности, и ничто не может потревожить вас…
…и потом я стою в углу комнаты, плачу, а ее увозят в морг. Ей всего сорок девять, но от нее ничего не осталось, кроме злокачественных опухолей и желтой кожи, натянутой на искривленные кости.
– Бог с тобой, Рут. Соберись, пожалуйста. Всякое случается. – Андреа сидит на корточках рядом с тумбочкой, перекладывает содержимое в картонную коробку. Духи, игрушечная обезьянка, туалетный набор, увлажнитель для кожи из супермаркета. Конец жизни. – Ты помогать будешь или нет?
Я помогаю. Не произношу ни слова. Стараюсь не хлюпать носом, чтобы снова не вызвать ее раздражения. Мы сдираем простыни с кровати, поливаем пластиковый матрас дезинфицирующим раствором и начисто его вытираем.
Она уже четвертая, кто умер сегодня. Две пациентки с раком, одна с заражением крови и пневмония. Худые, хрипящие и одинокие.
Лифт трясется и дергается, как будто плачет, пока спускаемся в кладовую. На металлических стенах выцарапаны имена и ругательства.
Самый конец ночной смены, но я здесь совершенно одна. Все остальные давно спят, а потом пойдут в «Хромую ногу» в Логансферри – Джанет устраивает прощальную вечеринку. Дюжина измученных женщин с ввалившимися глазами будет сосать коктейли в пять часов утра.
Но Джанет я никогда не нравилась, поэтому я здесь. Одна.
Наверху, в треугольнике между главным зданием, административным блоком и корпусом в викторианском стиле, где держат психических пациентов, виднеется кусочек неба темно-темно-фиолетового цвета, как ноготь, когда его дверью прищемишь.
На докторской парковке BMW и «порше» покрыты хрустящей изморозью, блестящей в свете ламп охранного освещения, а вот входом на подземную парковку мы должны пользоваться в полной темноте. Даже теперь, когда четыре медицинские сестры мертвы, а две в реанимации, освещение так и не включили. Повесили просто объявление, жирными такими буквами: «ВНИМАНИЕ: ОДИНОКИМ ЖЕНЩИНАМ НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ НАХОДИТЬСЯ В ПАРКОВОЧНОЙ ЗОНЕ БЕЗ СОПРОВОЖДЕНИЯ».
Это
Правда, мне вроде не о чем беспокоиться, я сегодня без машины. Какой-то ублюдок угнал ее накануне Нового года, сжег и бросил рядом с Кэмберн Вудз. И теперь попасть в круглосуточный супермаркет настоящая проблема, а в холодильнике только баночный коктейль и оливки. Поэтому я поворачиваю налево, прохожу сквозь сломанную калитку под безжизненным взором камеры наблюдения, провода которой свешиваются с черного кожуха, и выхожу на Сент-Джасперз-лейн.
Половина уличных фонарей не работает. Холодный воздух пахнет перцем и лимонами.
Тротуар хрустит под ногами. Кучки гравия на бетонных плитах выписывают узоры вроде гусиной кожи, пачкают лед. Сую руки в карманы.
Изо рта вырывается морозное дыхание и уносится ветром, словно привидение.
Перешла дорогу.
Нужно идти в обход, длинной дорогой. Мимо Сент-Джаспера, вдоль по Купар-роуд и потом вниз, к остановке автобуса, но гораздо быстрее срезать по Тремблерз-эли.
Когда я ходила в школу – мне тогда было лет шесть или семь, – нам рассказывали, что маркиз Монтроз запер здесь в ловушку весь городской совет, загнал их в узкое пространство между гранитной церковью и лавкой аптекаря. Его люди перерезали всех, как свиней, и раскрасили стены их кровью. А головы подвесили над дверью Сент-Джаспера, чтобы все видели… Меня потом месяцами кошмары мучили.
Я… Они не… Муниципальные службы так и не очистили аллею. Может быть, она слишком узкая для техники, а может быть, просто не захотели беспокоиться? Все обледенело, скользко. Сугробы хрустящего снега, и нужно идти очень аккуратно, чтобы не поскользнуться и не шлепнуться на задницу.
И еще темно очень. Только пара фонарей на всем протяжении, и те еле светят.
И… И я уже прошла половину пути…
Пожалуйста…
– Все в порядке, Рут, ты в безопасности, помнишь? Ты в своей кровати, тебе тепло и уютно. Очень тепло и уютно, и с тобой ничего не может случиться, потому что ты в безопасности.
А потом шум. У меня за спиной. Хруст. Как будто лед под ногами.