Стюарт Коэн – Семнадцать каменных ангелов (страница 38)
Дон Карло продолжает говорить о его книгах: «Как же здорово вы прошлись по международным банкам, это же настоящая свора шакалов! Но „Увядший цвет“… – он сморщил нос, – „Увядший цвет“ немного… тяжеловат. Справедливость, правосудие, коррупция – все это… – он снова сморщил нос, – все это раздуто».
«„Увядший цвет“ был совсем не такой, – возражает Уотербери. – Мне хотелось написать священный текст».
Дон Карло одаряет Уотербери своей самой располагающей улыбкой: «А сами выступаете в качестве бога, не так ли?»
Уотербери смеется: «Возможно, сеньор Пелегрини, но только в полной уверенности, что, как и всех богов, люди не воспримут меня всерьез».
Теперь в разговор вступает Тереза Кастекс, причем с вызывающей ноткой в голосе: «А мне больше нравится „Увядший цвет“. Вас не пугали трудные темы».
Пелегрини тут же реагирует и, в свою очередь, с едва приметным налетом язвительности говорит: «Ну конечно, Тереза! Ведь вас открыла Тереза. Мы отдыхали в Барселоне, когда ей попалась на глаза ваша книга и что-то в ней привлекло ее внимание…»
«Меня привлек образ умершей жены», – сказала Тереза.
«А меня эти метафизические планы. Борхес тоже увлекается связью памяти и жизни, но у вас это получается как-то чувственней, а он, пожалуй, аскетичен».
Обычно Уотербери не любит, когда его с кем-то сравнивают, но сейчас обрадован: «Значит, вы двое много читаете?»
«Что до меня, то так, немного. Очень трудно выкроить время. Но вот Тереза – да. – Он взмахнул рукой, как будто отмахнулся от комара. – Она увлекается искусством».
«Люди, которые могут написать роман, поражают меня, – говорит она. – Это нужно вообразить целый мир. Для меня это что-то абсолютно невероятное».
«Нет, сеньора Кастекс. Нельзя перестать воображать мир».
Дон Карло рассмеялся, и в этот момент появляется Нестор с теплой махровой салфеткой и полотенцем, за ним следует горничная с серебряным кофейным сервизом. Дон Карло велел Нестору взять у Уотербери мокрый и порванный пиджак, и тот возвращается со свежей водолазкой, на которой этикетка знаменитой фирмы. Уотербери надевает ее в курительной и снова принимается за кофе. Некоторое время они беседуют, тон задает дон Карло, его жена иногда добавляет свое мнение. Во время возникшей в разговоре короткой паузы она спрашивает: «А что вы делаете в Буэнос-Айресе? Пишете новую книгу?»
«Да. Собираю материалы».
«Вы можете поделиться, о чем эта книга?»
Уотербери предпочел бы промолчать. Даже тогда имя Пелегрини временами мелькало в газетах в связи с контрабандой и отмыванием денег, и Уотербери не хотелось бы показывать интерес к подобным вещам. «Это будет своего рода триллер, дело происходит здесь, в Буэнос-Айресе. Что-нибудь более кассовое».
«Естественно, Роберт. Даже художникам нужно кушать!»
Затем, как в театре, входит дворецкий с блюдом маленьких пирожных, они принимаются за них, продолжая говорить о литературе и искусстве. Тереза Кастекс начинает рассказывать о том, как в Буэнос-Айресе был Роден, в это время звонок мобильного телефона отвлекает дона Карло, он извиняется и выходит в соседнюю комнату. Из-под дверей, как струйка дыма, просачиваются звуки раздраженного разговора, и Уотербери разбирает слова «Групо АмиБанк», сдобренные грубыми
«Но минуточку, – произносит дон Карло, выжимая из себя последнюю долю добродушия. – У вас же порван пиджак. Почему бы вам не пойти с Терезой, и она поможет вам купить новый. Нет-нет,
Фабиан глянул на свой почти не тронутый бифштекс – он так торопился рассказывать, что забыл о нем.
– Подумать только! Я себе говорю и говорю, а этот бедный
Афина вдруг встала.
– Не рассказывайте, пока я не вернусь, – попросила она.
Фортунато проводил ее взглядом до туалета и закурил. Фабиан продолжал есть, словно за столом с ним больше никого не было.
– В чем дело, Фабиан? Почему ты не рассказал этого раньше?
Молодой человек показал жестом, что у него полный рот. Прожевав, сказал:
– Я до последнего момента проверял информацию. В таком деле нельзя спешить, пока не будешь уверен, что все правильно. К тому же вы сами сказали, что мне нечего соваться в это дело. – Он отрезал кусочек мяса и сунул в рот.
Фортунато сидел со своей
– Но все-таки, Фабиан, при всем моем уважении к твоим литературным талантам, нельзя ли опустить все подробности и перейти к окончанию твоей истории. У тебя есть доказательства, что это сделал кто-то другой, а не Богусо?
Фабиан не желал, чтобы его подгоняли:
– Мы поговорим о Богусо, когда до этого дойдет сценарий. Мой двоюродный брат в Лос-Анджелесе…
Фортунато оборвал его тоном, каким старший офицер обращается к младшему по званию:
– Хватит. Ты мне уже надоел со своим двоюродным братом. Я хочу от тебя…
– Вы хотите правды! Я знаю! – Он пожал плечами и откусил еще кусок мяса. – Но неужто вы и в самом деле этого хотите, комисо? Ведь правда – такая жестокая штука. Она, как Кинг-Конг, не замечает, кого давит. Ложь, с другой стороны… – Он насмешливо посмотрел на него. – А ведь ложь – вещь более гуманная.
Фортунато был совершенно ошарашен, как будто в живот ему ударило чугунное ядро. Фабиан что-то знал, и чувство страха, зародившееся в отеле «Шератон», все это время с каждым упоминанием имени Пелегрини усиливалось. К страху примешивалось что-то не менее неприятное: Фабиан мог отвечать ему, по собственному разумению выбирая для этого момент, а мог и вовсе не отвечать, потому что за эти два часа превратился из подчиненного в вышестоящего, в члена круга, куда Фортунато нет доступа, а он, Фортунато, оказался всего лишь одиноким старым вдовцом, который живет в жалком домишке на окраине и бредет своей дорогой к бесславной отставке. И это он, с оглядкой поднимавшийся по лестнице полицейской карьеры в Буэнос-Айресе и ни разу не вызвавший к себе и тени подозрения. Он, который удостоился публичной благодарности от мэра и заслужил уважение Шефа и всех других, кому принес пользу за тридцать лет безупречной службы. И вот теперь им командует простой инспекторишка!
Ему захотелось просто уничтожить Фабиана, и в голове его мелькнуло видение, как Фабиан, трепеща, словно хлопающая крыльями птица, валится на пол.
Словно угадав его мысль, Фабиан вытер рот салфеткой и, посмотрев за спину Фортунато, быстро произнес:
– Сидите тихо, комисо, и ураган промчится мимо. – И уже другим тоном: – А вот и она!
Афина села и отпила воды:
– О'кей. Я готова к следующему выпуску вашей… – она помахала в воздухе рукой, – ну, что бы это ни было.
– Очень хорошо, доктор. Но прежде, чем я перейду к следующей части, – что вы знаете о Карло Пелегрини?
– Только то, что пишут в газетах.
– А, в газетах! – Инспектор как бы за поддержкой повернулся к Фортунато. – Звонят на весь мир, что у Пелегрини частная почтовая служба и доля в собственности на таможенные склады. Сколько же злобы у этих журналистов, правда? Утверждают, что он содержит целую армию частных охранников и оперативников, целые две тысячи вооруженных людей. По этой причине журналисты вроде Рикардо Беренски любят говорить о «государстве в государстве». На прошлой неделе «Пахина-двенадцать» так и написала в заголовке. – Он обратился к Афине: – А этот Беренски хуже всех, ведь верно? Чего стоят одни только его инсинуации об отмывании денег или вот еще его разоблачения попыток дона Карло присвоить национальную почту? Я бы на месте Беренски постарался какое-то время посидеть в кустах. Он слишком много пишет о своей эмиграции во время диктатуры – парни, что работают на Карло Пелегрини, как раз те самые, от которых он тогда спасался. Рауль Уайна Гомес, его еще зовут Перуанец, был в Аргентинском антикоммунистическом альянсе, который перебил более трехсот человек, прежде чем в семьдесят шестом году власть взяли военные. Его амнистировали в восемьдесят девятом году. Уго Гонзалес, по прозвищу Тигр, уличен правозащитниками в двадцати шести случаях пыток во время его военной службы в Школе механики, а еще в похищении детей, вымогательстве, грабежах и изнасилованиях. Помилован в девяносто втором году по закону о хорошем поведении. Абимаель Занте – да вы его помните, комисо, он был одно время у вас в какой-то группе из бригады в Кильмесе.
Фортунато кивнул, поморщившись от неприятных воспоминаний о Занте: