Странник – Третий храм или Лилит. Врата бездны (страница 10)

Самсон любил Далиду. Не так, как любят жену — как любят пропасть. С той болезненной страстью, которая заставляет умных людей делать глупости, а сильных — становиться слабыми.

Филистимские князья пришли к Далиде ночью. Тихо. Без свидетелей.

— Выведай, — сказали они, — в чём великая сила его, и чем можно одолеть его, чтобы связать его и усмирить. Мы дадим тебе за это каждый по тысяче ста сиклей серебра.

Каждый. Пятеро князей. Одиннадцать сотен сиклей. Цена Самсона — ровно столько, сколько стоят триста рабов на невольничьем рынке Газы.

Далида не торговалась. Кивнула. И приступила к работе.

Первая ночь. Она прижимается к Самсону. Гладит его плечи — широкие, как дубовые доски. Шепчет:

— Скажи мне, любимый, в чём сила твоя? Чем связать тебя, чтобы ты не мог освободиться?

Самсон смеётся. Он не глуп — просто ослеплён. Он говорит:

— Свяжи меня семью сырыми тетивами — я стану как все люди.

Филистимляне прячутся в соседней комнате. Далида связывает Самсона семью тетивами. Кричит:

— Самсон! Филистимляне идут на тебя!

Он рвёт тетивы, как нитку. Легко. Даже не вспотел.

Далида улыбается. Ей не жалко. Это только проба.

Вторая попытка.

— Ты обманул меня, — дуется Далида. — Ты говоришь мне неправду. Скажи, чем связать тебя?

Самсон, как дурак, ведётся на обиженный голос. Он не может выносить женских слёз — это его слабость, настоящая, не магическая. Он говорит:

— Если свяжешь меня новыми верёвками, которые не были в деле, то я ослабею.

Филистимляне снова прячутся. Новые верёвки — самые крепкие, какие нашла Далида. Связывает. Кричит:

— Самсон! Идут!

Он рвёт. Верёвки падают на пол, как переваренные макароны.

Далида не злится. Она терпелива. Она знает: большой секрет открывается маленькими кусочками.

Третья попытка. Далида меняет тактику.

Она уже не улыбается. Она ходит по комнате, кусает губы. Глаза влажные — готовые заплакать в любую секунду.

— Ты всё врёшь, — говорит она. — Три раза ты обманул меня. Ты не любишь меня. Если бы любил — сказал бы правду.

Самсон чувствует себя виноватым. Это смешно — самый сильный человек мира чувствует себя виноватым перед женщиной, которая высасывает из него тайны, как паук высасывает муху.

— Хорошо, — говорит он. — Сплети семь кос моих волос с основой ткани.

Далида не понимает, о чём он. Но делает. Сплетает его волосы — длинные, смоляные, семь тугих кос — с основой ткацкого станка. Забивает колышек. Кричит:

— Самсон! Филистимляне!

Он просыпается. Дёргает головой — и вырывает колышек вместе с основой и тканью. Волосы не пострадали. Сила не ушла.

Далида в ярости. Но ярость её — холодная, как лёд в пустыне ночью.

Она не отступает. Она только начинает.

Четвёртая ночь.

Лилит была в комнате. Невидимая. Бесшумная. Она сидела в углу и смотрела, как Далида подходит к Самсону.

На этот раз — не с коварством. С отчаянием.

Она плачет. Настоящими слезами — теми, которые не выжать по заказу. Она устала. Устала врать, устала выспрашивать, устала быть шлюхой за серебро.

— Как ты можешь говорить, что любишь меня, — шепчет она, — если сердце твоё не со мной? Трижды ты обманул меня. Ты не сказал мне, в чём великая сила твоя.

Самсон смотрит на неё. И ломается.

Он ломается не потому, что верит её слезам. Он ломается потому, что хочет верить. Потому что устал быть сильным. Потому что в этом мире, где каждый хочет его убить или использовать, Далида — единственная, кто хотя бы притворяется, что ей не всё равно.

— Бритва не касалась головы моей, — говорит он тихо. — Я назорей Божий от чрева матери. Если остричь меня, то отступит от меня сила моя, и я буду, как все прочие люди.

Далида перестаёт плакать.

Мгновенно. Как выключают кран.

Она смотрит на Самсона. В её глазах — не любовь, не ненависть, не жалость. Только расчёт. Сухой. Точный. Окончательный.

— Спи, — шепчет она.

Самсон засыпает. Уставший. Обманутый. Счастливый.

Далида выходит в соседнюю комнату. Филистимские князья ждут.

— Приходите, — говорит она. — Теперь он ваш.

Она позвала филистимлянина. Тот остриг семь кос с головы Самсона. Не ножницами — бритвой. Медленной, острой, ритуальной.

Далида смотрела. Её сердце не билось быстрее. Ладони не потели.

Волосы падали на пол. Тёмные, тяжёлые, живые. С каждым срезанным волосом Самсон становился меньше. Не телом — присутствием. Он сжимался. Бледнел. Становился обычным.

Филистимляне схватили его. Выкололи глаза. Сковали медными цепями и бросили в темницу.

Далида получила серебро. Взвесила на ладони. Улыбнулась.

— Работа есть работа, — сказала она пустой комнате.

Лилит в углу кивнула. Далида не видела её. Но почувствовала — что-то тёплое пробежало по спине. Не страх. Одобрение.

Она ушла, не оглядываясь. Так же, как когда-то Лилит ушла от Адама.

Разница была только в том, что Лилит уходила от рабства. А Далида — к нему.

Самсон умер в Газе. Стоя между двумя колоннами филистимского храма. Слёпой, цепной, униженный.

Но Господь вернул ему силу на один миг. И Самсон обрушил храм на себя и на тысячи филистимлян.

Он победил. Как и подобает герою. Но победа была его смертью.

Далида пережила его на много лет. Она купила дом в Газе, рабов, скот. Жила в роскоши, которую не могла себе позволить ни одна женщина её племени.

По ночам, когда дом затихал, она смотрела в потолок и думала. Не о Самсоне — о себе.

Она не чувствовала вины. И не чувствовала гордости. Она чувствовала пустоту. Ту самую, которая была в ней всегда — просто раньше пустота была заполнена голодом. Теперь голод утих, а пустота осталась.

Лилит пришла к ней не после смерти — при жизни.

Далида сидела на веранде, пила вино, смотрела на закат. Красиво. Дорого. Бессмысленно.

— Ты знаешь, кто я? — спросила Лилит, садясь в кресло напротив.

— Демон, — сказала Далида. — Или смерть. Или судьба. Не важно.