Странник – Монахини расстрельного двора (страница 2)

На станции было почти пусто. Только грузовой вагон скрипел где-то в стороне, постанывая на стрелках, да старик в выцветшей железнодорожной фуражке беззвучно подметал перрон. Метла шуршала по доскам мерно и уныло, как маятник.

— В город? — спросил он, не поднимая головы, словно видел перед собой не человека, а очередную тень, которую нужно смести.

— Да, — ответил Алексей, поправляя воротник пальто.

Старик махнул рукой куда-то в туман, за станционные постройки.

— Пешком недалеко. Вон дорога. Всё прямо, никуда не сворачивай. Далеко не забредёшь — городок маленький.

Алексей кивнул и пошёл. Чемодан тянул руку, колёсиков тогда не делали, и каждый шаг отдавался тяжестью в плече.

Город действительно оказался маленьким. Низкие, приземистые дома смотрели на пустынную улицу подслеповатыми окнами. Кривые переулки разбегались в стороны, упираясь в заборы и пустыри. Редкие прохожие — бабы в платках, мужик в телогрейке — оборачивались ему вслед. Смотрели недолго, но цепко, профессионально, словно пытались разгадать: свой или чужой, зачем пожаловал, что ему здесь нужно? Взгляды эти были тяжёлыми, как камни, и Алексею стало не по себе. Он ускорил шаг.

Тюрьма стояла на холме. Её было видно отовсюду — серая громада, венчающая город, как больной зуб. Но когда Алексей поднялся ближе и увидел её впервые вблизи, он остановился как вкопанный.

Здание было странным для тюрьмы.

Высокие, сложенные из тёсаного камня стены, узкие, стрельчатые окна, какие бывают только в храмах, и старая колокольня, увенчанная не крестом, а ржавым флагштоком. Колокола с неё сняли давно, но их молчание чувствовалось в воздухе — тяжёлое, гнетущее.

Больше всего это напоминало… монастырь.

Алексей сглотнул подступивший к горлу ком. Он знал, куда едет, но одно дело — читать предписание, другое — стоять перед этим.

Он поднялся по разбитой дороге и подошёл к воротам. Тяжёлые, окованные железом створки, высоченная стена с колючей проволокой поверху. На вышке, засиженной птицами, стоял часовой с винтовкой.

— Стоять! Кто такой? — окрик прозвучал резко, отразившись от стен.

— Врач. Воронцов Алексей Петрович. Из управления должны были сообщить.

Часовой посмотрел бумаги, которые Алексей поднял над головой, сверился с чем-то в планшете и крикнул вниз, в прорезь стены:

— Открывай! Врач прибыл!

За воротами лязгнуло, звякнуло, и тяжёлые створки со скрипом раздвинулись, открывая пасть.

Алексей шагнул внутрь.

Во дворе пахло сыростью и известкой — резко, въедливо. Камни под ногами были мокрыми, будто недавно прошёл сильный дождь, хотя небо над головой было ясным, и утреннее солнце уже начинало пробиваться сквозь туман. Вода лежала в выбоинах мостовой, стекала тонкими струйками к сточной решётке.

Алексей заметил это сразу. Вода текла не отовсюду, а из одного места — из-под стены, у самой колокольни. Тонкая, живая струйка бежала по камням, журчала едва слышно и уходила в решётку стока.

— Родник, — раздался вдруг голос за спиной, глухой, прокуренный.

Алексей резко обернулся. Рядом стоял пожилой надзиратель — грузный, с седыми, подстриженными ёжиком усами, в мятом кителе. Глаза у него были светлые, выцветшие, но цепкие.

— Родник? — переспросил Алексей, кивая на воду. — Прямо во дворе тюрьмы?

— Ага. — Надзиратель сунул руки в карманы. — Сам появился. Давно уже. Лет десять назад, а может, и больше. Никто его не бурил, сам пробился.

Он посмотрел на врача странным, изучающим взглядом. Сверху вниз, с ног до головы, и обратно.

— Здесь многое само появляется, — добавил он многозначительно. — И исчезает тоже. Вы, доктор, к этому быстро привыкайте. А то свихнётесь.

Алексей не нашёлся, что ответить. Он поправил чемодан и пошёл за надзирателем внутрь.

Коридоры были длинные, бесконечные, с толстыми каменными стенами, сложенными ещё монастырскими мастерами. Когда они шли, шаги гулко отдавались под сводчатыми потолками, множились, догоняли друг друга, создавая жутковатое эхо, будто за ними шёл кто-то ещё.

— Раньше это был монастырь, — обронил надзиратель, не оборачиваясь. — Женский. Слышали, поди?

— Читал в документах, — ответил Алексей.

— А теперь сами видите, — надзиратель усмехнулся чему-то своему. — Из божьего дома в дом скорби. А впрочем, какая разница? И там, и тут о душах думают. Только мы — по-своему.

Он остановился у массивной двери, обитой железом, и отодвинул засов.

— Лазарет.

Комната оказалась маленькой, тесной, с низким потолком. Железная кровать, застеленная серым одеялом, стол, залитый чернилами, шкаф с застеклёнными дверцами, за которыми угадывались пузырьки и банки. Пахло карболкой и ещё чем-то сладковатым, тоскливым.

— Вот и всё ваше хозяйство, — надзиратель развёл руками. — Располагайтесь. Первых клиентов уже через час приведут. Тут у нас не курорт, доктор.

Алексей поставил чемодан на пол.

— Заключённых много?

— Хватает, — надзиратель помялся в дверях. — Камеры полные. Следствие работает, мама не горюй.

Он помолчал, глядя куда-то в сторону, за окно, где виднелась стена и кусочек неба.

— Особенно перед расстрелами, — добавил он тихо. — Тогда работы много. Оформить, проверить, годен ли... Подписать.

Он сказал это так спокойно, будто речь шла о погоде или о том, что на ужин в столовой. Алексей почувствовал, как внутри что-то сжалось в тугой узел.

— Я понимаю, — ответил он коротко.

Надзиратель хмыкнул, кивнул и вышел. Засов лязгнул, но Алексей понял, что дверь не заперта — всё-таки он не заключённый. Пока не заключённый.

Он сел за стол.

Работа началась сразу. Ровно через час, как и обещали, привели первого.

Худой мужчина с провалившимися глазами, небритый, с серым лицом. Его втолкнули в лазарет двое конвойных с винтовками и посадили на табурет перед столом.

— Жалобы? — спросил Алексей, разворачивая журнал и обмакивая перо в чернильницу.

— Нет, — тихо ответил мужчина. Голос был сиплым, но ровным. Ни страха, ни надежды.

Алексей осмотрел его механически — послушал сердце холодной трубкой стетоскопа, проверил пульс, заглянул в рот. Сердце билось ровно, лёгкие чисто. Здоров. Годен.

Он вывел в журнале дрожащей рукой:

«К расстрелу годен».

Конвойные подхватили мужчину под локти и вывели.

После обеда привели ещё двоих. Потом ещё. Потом ещё четверых. Лица сливались в одну серую массу, глаза смотрели сквозь него, диагнозы были одинаковы — «практически здоров», приговор тоже один.

К вечеру журнал был почти заполнен. Алексей устал, глаза слезились от плохого освещения — керосиновая лампа коптила и давала мало света.

Когда конвой увёл последнего, он остался один.

Тишина навалилась внезапно. Только где-то далеко капала вода.

Кап.

Кап.

Кап.

Алексей потёр переносицу, откинулся на спинку стула и машинально перелистал страницы журнала назад. Проверить, сколько сегодня прошло.

И вдруг нахмурился.

Нумерация заключённых шла по порядку, как учили в институте, как положено.

421

422