Странник – Красные звезды зовут. Дело Ленина (страница 3)

О том, как лес отдал людям не своего.

О том, как нечто, пришедшее из пустоты между звезд, поселилось в человеческом теле и начало расти.

О том, как оно училось говорить, думать, притворяться.

О том, как оно ждало своего часа.

И час настал.

Чтобы понять, откуда эта патологическая ненависть — начнем с детства.

Начнем с того дня, когда над Симбирском появился светящийся шар, окруженный голубым сиянием.

Начнем с того дня, когда трехлетний Володя исчез со двора собственного дома.

Начнем с того дня, когда семилетний брат Саша не мог вспомнить момента исчезновения — будто кто-то вырезал эти минуты из его памяти, оставив пустоту.

Начнем с того дня, когда через две недели крестьяне нашли мальчика сидящим на обочине дороги — в тридцати верстах от города.

Начнем с того дня, когда врач осмотрел ребенка и обнаружил, что за две недели отсутствия мальчик нормально питался и отдыхал. Хотя в лесу, в конце августа, когда уже по ночам бывают заморозки, трехлетний ребенок не может выжить один. Не может нормально питаться. Не может отдыхать.

Значит, он был не один.

Значит, кто-то заботился о нем.

Значит, оно — то, что нависало над поляной во сне отца Алексия — заботилось о своей новой оболочке.

И когда врач, закончив осмотр, повернулся к родителям, чтобы сообщить, что ребенок здоров — мальчик открыл глаза.

Врач потом напишет своему коллеге письмо.

Я нашел его.

Оно хранится в закрытом архиве Института мозга, в папке с пометкой «Уничтожить. 1938 г.», но его не уничтожили. Слишком многие хотели знать правду.

Вот это письмо.

«Дорогой коллега,

Ты не поверишь тому, что я сейчас напишу. Я сам не верю, хотя видел это своими глазами. Но я обязан записать, потому что, если я не запишу, я сойду с ума. Возможно, я все равно сойду.

Тот мальчик, Ульянов, которого нашли в лесу. Я осматривал его в присутствии родителей и полиции. Физически он был здоров. Более чем здоров — он был в отличном состоянии, как будто все эти две недели провел не в лесу, а в лучшей детской комнате. Это невозможно, но это факт.

Я уже собирался уходить, когда мальчик открыл глаза. До этого он не реагировал ни на свет, ни на звук, ни на прикосновения. Я думал, он в кататоническом ступоре, возможно, вызванном пережитым шоком.

Он открыл глаза и сел на кушетке. Сел, не опираясь на руки. Так не садятся трехлетние дети. Они сначала переворачиваются, встают на четвереньки, потом поднимаются. Он сел прямо, как взрослый.

А потом он заговорил.

Ты знаешь, что трехлетние дети говорят простыми фразами: «хочу пить», «мама», «дай». Он заговорил сложно, с паузами, подбирая слова, но каждое слово было правильным. И голос... голос был детский, высокий, но интонации — взрослые. Нет, не взрослые. Старческие. Или — чужие.

Он сказал: «Когда улеглись страсти и мальчика хотели отправить домой вместе со счастливыми родителями, он неожиданно четко и совсем не по-детски произнес фразу, которая заставила всех вздрогнуть не столько от ее содержания, сколько от какого-то зловещего тона, каким она была произнесена...»

Нет. Прости. Я перечитал написанное и понял, что я воспроизвожу не то, что он сказал, а то, как я это запомнил. Я уже начал путаться.

Давай заново.

Он сказал:

«Через семьдесят пять лет возродится Израиль».

Вот именно так. Без запинки. Без детского лепета. С ударением на каждом слове, как диктор, читающий правительственное сообщение.

В комнате стало тихо. Я слышал, как мать — его мать — застонала. Отец побледнел и схватился за спинку стула. Полицейский, здоровый мужик, попятился к двери и перекрестился.

А я... я, врач, человек науки, не верящий ни в Бога, ни в черта, я вдруг отчетливо понял: это не ребенок. Это что-то, что выглядит как ребенок, говорит как ребенок, но внутри — не ребенок.

И я подумал: его нужно убить.

Я никогда в жизни не думал о детях, тем более о больных, ничего подобного. Но в тот момент я почувствовал, что если этот „ребенок“ останется жить, он принесет столько смерти, сколько не приносила ни одна чума. Я почувствовал это всем своим существом. Не умом — телом. Кожей. Костями. Тем местом в груди, где, говорят, живет душа, в которую я не верю.

Я уже шагнул к нему. Я не знаю, что я собирался сделать. Задушить? Разбить голову о стену?

Но тут мальчик вдруг... изменился.

Он моргнул. Впервые с тех пор, как я его увидел. Его глаза, которые были пустыми и холодными, вдруг наполнились влагой. Он сморщился, как нормальный ребенок, когда собирается заплакать. И он заплакал.

Он плакал и звал маму.

Обычным детским голосом. Со всхлипами. С причитаниями. Он обмочился, как нормальный трехлетний ребенок в стрессовой ситуации. Он тянул руки к матери.

Я отступил. Я ничего не понимал.

Может быть, мне показалось? Может быть, я переутомился, и фраза о „возрождении Израиля“ мне просто привиделась?

Но я записал ее. Сразу. Потому что она звучала так отчетливо, так... недетски.

Вот, собственно, и всё. Мальчика забрали родители. Я вернулся домой. Но с тех пор каждую ночь я просыпаюсь в три часа. И мне кажется, что в темноте за окном кто-то стоит. Я выхожу на балкон — никого нет. Но когда я возвращаюсь в постель, я чувствую запах. Запах леса. Пахнет сырой землей, гниющими листьями и чем-то еще... сладковатым. Как от больного, у которого началась гангрена.

Я боюсь. Я, врач, который никого не боялся, боюсь засыпать.

Если с тобой что-то случится — напиши мне. Я должен знать, что я не один.

Твой старый друг,

Н.».

Ответного письма в архиве нет.

Дальнейшая судьба доктора Н. неизвестна.

Но я нашел в метрической книге Симбирской губернии запись о смерти некоего «коллежского асессора, лекаря Н.», датированную 12 сентября 1873 года. Причина смерти — «скоропостижная кончина от разрыва сердца».

Через три дня после того, как он осматривал Володю Ульянова.

Это было начало.

То, что случилось потом — встречи с Уэллсом, марсианские таблички, тайные экспедиции, «Луч смерти», красные звезды на башнях Кремля, призрак, не находящий покоя после смерти, — всё это следствие одного события: подмены.

Того, что в августе 1873 года в лесу под Симбирском нечто вселилось в трехлетнего ребенка.

И теперь это нечто правит миром.

Или — правилo.

Потому что даже после смерти оно не ушло.

Оно осталось.

VI.

Говорят, что 21 января 1924 года Владимир Ильич Ленин умер. Говорят, что его мозг извлекли, разрезали на части и поместили в стеклянные сосуды в Институте мозга. Говорят, что его тело забальзамировали и поместили в Мавзолей.

Но никто не говорит, что оно покинуло тело.

Потому что оно не покидало.

Оно просто переселилось.