Стивен Тайлер – Аэросмит. Шум в моей башке вас беспокоит? (страница 54)

Как говорится, женщина должна быть в настроении, а парень должен просто быть в комнате, и это – быть в настроении – относится и к солистам. Надо собраться, подняться на сцену и расправить перышки. (Вы спрашиваете себя: «О чем это он? К чему он клонит? Он что, опять на наркотиках? Звоним Тиму Коллинзу»). Кто на сцене берет на себя основную тяжесть Aerosmith? Я! Когда аудитория не реагирует на песню, кто чувствует себя хуже всех, кто несет за это ответственность, гитарист или вокалист? Неудивительно, что у меня Латентный сольный даунизм.

И какова главная причина появления ЛСД? Гитаристы! Они сводят солистов с ума! Гитаристы могут настроить усилители на 10 и попросить кого-то в команде сменить струны.

Спасибо! На сцене никто не услышит, если у Джо расстроилась гитара – она годами была в таком состоянии, почти все семидесятые. Сейчас у нас хорошие техники. И все же такое бывает. Ошибки случаются. Джо так сильно бьет по струнам, что гитара расстраивается. Я всегда гадал: «Я один такой? Почему никто больше не замечает?» Я ужасно из-за этого психую, но публика ничего не слышит. Они слишком поражены, что видят Джо на сцене, того клевого мужика с обратной стороны альбома. О боже, это он, он живой, он стоит прямо там! Стивен Тайлер – сам во плоти. Что ж, у меня для вас новости, если я хоть на секунду спою фальшиво: «Я могу не спать ночами, лишь бы слышать твое дыхание». Упс! Уже в газетах, повсюду: «Он пел ничего, но не попал в парочку нот». Они даже скажут почему. «Стивен Тайлер хорошо выглядит, но его голос дрожит. Может, все из-за возраста и наркомании, а может, из-за реабилитации…» Да чего они только не придумают! Они же обожают сочинять. Поэтому я считаю своим итальянским сознанием, что этот газон надо прокосить, и на совесть. Его нужно привести в порядок, иначе меня не пустят на пляж! Так что если я не спою отлично и не выложусь на полную перед Аэро Армией (ха-ха), они пристанут ко мне, как банный лист к жопе.

Ты в группе, ты на высоте, тебя впускают в этот мир; теперь ты должен быть более реальным, чем самая реальная реальность, чтобы люди тебя чувствовали, особенно когда фанаты стоят на ногах по три часа ради тебя. Им нужно увидеть такое шоу, которое пробудит в них что-то экстремальное. Поэтому ты должен телепатически и с помощью языка тела и песен дотянутся до их души, визуально, электрически, сделать то, что изменит их Все. Песня, которую ты однажды спел, затронула что-то в их жизни, то, что они отлично понимают. Сначала они услышали тебя по радио, не видели; теперь они с тобой один на один, они пришли.

Мы на сцене, и во время последней песни я слышу в наушниках: «Стивен, мы делаем ноги, там стоят копы, так что сразу иди к машине, налево и налево». Мы бежим в этом направлении. Тогда ты и надеваешь пуленепробиваемый жилет, когда слышишь этот дурацкий мультяшный голос: «Вы-хо-ди сле-ва от сце-ны». Я быстро напяливаю жилет, мне так жарко, такой ух-ах-ух-ах. Мне приходится сидеть в машине просто в трусах и полотенце рядом с Эрин. Она дает мне что-то попить, мы встаем в полицейскую автоколонну, и сирена такая варуууУУУУуууУУУУуууу! Она такая громкая! Как шумно! Пытаюсь перекричать полицейскую сирену, в самолете уже завели двигатель.

Мы садимся туда где-то в полпервого. Пилот жалуется, потому что он слишком часто летает, – а мы только сошли со сцены! Думаю, все это относительно, потому что всем нам кажется, что наши проблемы хуже всего, пока не имеем дело с чужими. Я ною, потому что два часа прыгал на сцене и все болит. А кто-то другой строил хуевы пирамиды.

На следующее утро ты понимаешь, что сегодня нет концерта, но ты все равно тащишь свою задницу. Как вылечить больную спину? Обратно в зал. Ее надо хорошенько растянуть. Я быстро это просек. Но никакого бега – у тех, кто бегает каждое утро, хуевые колени, ноги и стопы, как и у меня от тридцатилетних прыжков на сцене. Мы изнашиваемся, и это секрет, который никто не знает. Лучшее упражнение в мире – держать руки подальше от рта, еда – это тоже своего рода наркомания. Я употреблял, потому что из-за этого хорошо себя чувствовал, – вот вам начало, середина и конец истории. Люди едят, потому что у них куча свободного времени и они хотят насытить свое тело. Это же охуенно, я обожаю есть! Сейчас я не на гастролях, и еда – это офигенно, но я не могу всегда потакать своим желаниям.

Два часа, мы опять в Далласе. Два тридцать, мы тащим свои больные задницы в лобби. Во сколько мы уезжаем? Давай, не отставай! Двенадцати-с-половиной-часовой рабочий день. Первый раз я заметил это лет семь назад. Я всегда воспринимал это как что-то само собой разумеющееся: «О, три часа! Пора спать!» Мы никогда не играем два дня подряд. Раньше у меня рвало горло, и много лет спустя я наконец-то сказал: «Знаете что, ребят, идите на хуй. Я буду работать день через день, и мне плевать, сколько денег мы теряем, это нужно моему голосу». Техник Джо берет его выдохшуюся гитару и струны, меняет их, настраивает гитару для следующего концерта. А мои струны никто не заменит.

Три часа, я падаю на свою удобную кровать в Four Seasons и засыпаю. Девять утра, звенит будильник, я встаю, заказываю завтрак, иду в зал… И это моя жизнь.

Глава 12

Где заканчиваешься ты и начинаюсь Я… снова (богиня)

Я должен быть один, без девушки или второй половинки, и когда мне не хватает любви, я иду на ярмарку. В магазин! Раньше я говорил жене:

– Господи Иисусе, сраный незнакомец за углом и то меня больше любит, чем ты. Ты от меня устала?

– Я устала оттого что ты все время злишься.

– Оттого что я злюсь? На это есть причины!

– У тебя всегда есть причины.

Правда. Но что я должен сделать, превратиться в степфордского мужа?

– Доброе утро, ты такая красивая, здорово, что у тебя такие прекрасные волосы, а зубы! Какое лицо! Ты просто красавица. Рад был снова повидаться! Пока.

Динь! Следующее утро:

– Привет. Вау, ты совсем не поменялась, ты так молода!

Динь!

Легко получать похвалу от прохожих, но от бывших… да нет, даже от настоящих. Вместо этого я получаю вот что:

– Почему ты так смотришь на женщин?

– Я этим зарабатываю.

Я никогда не был с женщиной, которая мне полностью доверяла. Я ведь тот парень на сцене с экстравагантным имиджем, который создан для того, чтобы бить через край, да еще и гадким. Любая женщина, которая признала это, погасила бы огонь. Сразу же. Им надо было сразу же сказать то, в чем они уверены: «Я знала, что ты перетрахаешь всех этих женщин». Ни одна так и не признала эту сторону. Никогда. Но если я трахал хоть что-то, меня ждала ебаная инквизиция. Даже если я просто поцеловал какую-то девушку.

– Ты отвратителен! Зачем ты поцеловал эту девушку?

– Я поцеловал ее в щеку.

– И зачем ты это сделал?

– Потому что поддался порыву.

Мне надо объяснять каждую деталь моих выступлений? Мне еще объяснить кое-что, чтобы вы могли глумиться над моими выступлениями? «Бога ради, я с ней не трахался!» Но даже в пятьдесят лет, после двух браков, у меня все еще не хватало мозгов сказать «Да уж, это уже слишком!» и развестись с Терезой. У меня были прекрасные Челси и Тадж, и я хотел, чтобы эта мечта продолжалась.

Я играл в группе почти всю свою жизнь, и при такой жизни с тобой не происходят обычные вещи – типа выходных. У рок-звезд нет выходных, когда они могут перестать быть теми безбашенными людьми на сцене. Когда у меня были дети, я думал: «Надо рано вставать, как другие отцы, косить газон, выносить мусор». Когда я проебывался и корил себя, то звонил Джо, который вставал не раньше часа дня. «Я рок-звезда, – говорил он. – А ты забыл, кто ты?»

Если сравнивать с парнями, которые каждый вечер возвращаются к женам и детям и купаются во всей этой прекрасной повседневности нормальной жизни, я в минусе. О, да! Весь этот бизнес рок-звезд – не говоря уже о стандартном мужском импульсе трахать все что движется – немного рушит идею о бытовом блаженстве и пока-смерть-не-разлучит-нас.

Я пялился на девушек в первом ряду в обтягивающих майках с торчащими, как ракетные ускорители, сосками, потому что это моя работа. Я должен быть сексуальным на сцене, это моя роль! То же самое, если бы я сказал жене:

– Почему ты такая шлюха в постели?

На что она ответила бы:

– Я такая только в спальне.

– Ну а я такой только на сцене!

– Нет, не только! Ты смотришь на них так и на парковке!

– Правда?

Теперь я плохой из-за того, что грязно веду себя на сцене, флиртую дома с девушками, спорю с ней об этом…

Разговоры с женщинами – это всегда переговоры, потому что все основано на сексе. Твой босс может сказать тебе: «Пришел, сделал и заткнулся». Но такое не скажешь женщине, которую надеешься сегодня выебать.

Знаете, все говорят: «размер не важен» и «секс – это не самое главное», но тогда почему измена всегда является последней каплей? (И кстати, «ебать» – уже не одно слово. Можно сказать: «Ебааааааать!» Или: «ЕБАТЬ, какая ты красивая!» Оно такое многогранное, Ебаааать!)

Забавно. Когда вы женитесь, то все типа: «Я, Бетти, беру Джо… в радости и в печали… в болезни и в здравии». На минуточку! Ты сказала: «в радости и в печали»? А потом разводишься? Разве ты не давала клятву? Разве мы не должны были научиться у Папы прощению и состраданию? Разве Папа однажды не поехал в больницу к парню, который его подстрелил? Почему мне ничего не положено?