Стивен Тайлер – Аэросмит. Шум в моей башке вас беспокоит? (страница 35)

Позже я рассказал эту историю Джоуи, и он, желая меня превзойти, достал тридцатисантиметровый динамик, который кто-то сделал специально для него, и вставил его в свой большой барабан, чтобы усилить наше шоу. Все звуки были гиперболизированы, бас как будто отскакивал. И мы начали играть. Однажды я смотрел на Джоуи и слышал, как сцена говорит со мной, напевает одну ноту. Но я не знал, что это был его ебучий басовый усилитель. Джоуи хороший барабанщик, но именно я показал ему нога-нога, нога-нога – тарелка, тарелка – нога и тарелка играют одновременно… а посередине малый барабан. Он, блядь, занимался каждый день, и у него получилось.

Я показал Джоуи яйцо на моей ноге. Яйцо – это мышца, которая вздувается на ноге от барабанной педали. Я показал это, потому что очень им гордился. Он посмотрел на меня, и по его глазам я понял, что ему нравится вся эта романтика. Джоуи стал одним из величайших барабанщиков в истории, а это намного лучше, чем то, с чего он начинал. Теперь он лучше меня! Но он все еще носит спандекс с маленьким бугорком. Вы однозначно слышали выражение: «Я знаю, что он маленький, но зато толстый, как пивная банка». Что касается других членов группы, то у двоих все висит, у одного – какой-то леденец, а у другого – добротные двадцать пять сантиметров. Я не скажу, у кого… но зовут его Стивен.

Джоуи стал одной из причин, по которой я написал песню Big Ten Inch Record («Добротная двадцатипятисантиметровая пластинка»). Наверное, я всегда принимал желаемое за действительное. И кстати, о слухах, раз уж мы говорим о фаллическом благородстве, вот вам еще кое-что… с годами я узнал, что всем кажется, что в середине песни Big Ten Inch Record я говорю: «Сосите мои двадцать пять сантиметров». Я даже не могу сосчитать, сколько людей мне об этом говорили – звукари, продюсеры, диджеи и, конечно же, фанаты… со всего мира. Ну, не хочу вас расстраивать, но песня действительно о двадцатипятисантиметровой пластинке, и в середине я говорю: «’cept» (то есть except, за исключением) моих двадцати пяти сантиметров. Как можно услышать suck on (сосите) вместо ’cept for? Опять же… желаемое за действительное.

После того как группа прекращала играть, звуковые волны со сцены вливались в барабанный подиум, а оттуда выходила идеальная нота. Такая отчетливая ми-бемоль. Просто безумие! Что это такое? На сцене привидения!

Би-Джей (или Билли Джо Рейш), который работал у нас в команде в семидесятые, раньше выделывал трюки с пропусками за кулисы. Он печатал их в гримерке и ламинировал. Типа: «Этот пропуск авторизирован одним старым хреном». Или: «Смерть от валиума»… с рисунком Келли, распятым на усилителях Джо. Есть еще старый синий пропуск за кулисы Aerosmith с картинкой писающего меня.

Я хранил свою аптечку на сцене, в большом барабане, на дне которого лежали «Джек Дэниелс» и два одноразовых стаканчика: один с соломинкой и трубочкой, а другой – с колой и «Джеком Дэниелсом». Я вставал за усилители, натягивал полотенце на голову, но оставлял нос. Из стакана торчала соломинка, будто там был напиток.

Мне нужна была гримерка на сцене, где можно было принимать наркотики. И вот я придумал маленькую переносную операционную, которую можно поставить в задней части сцены. Идея с полотенцем на голове становилась все более рискованной и очевидной. И вот где-то в 1976-м мы заказали небольшую будку у Tom Fields and Associates, театральной осветительной компании, которая также строит декорации. Мы дали им чертежи и размеры: тридцать шесть дюймов в глубину, тридцать шесть дюймов в ширину и шесть футов в высоту. А потом нам привезли нечто размером тридцать шесть футов на тридцать шесть футов. Они называли это «Громадная хрень». Это была настолько огромная хуевина, что ее пришлось везти на здоровом грузовике с бортовой платформой. Как декорации к Стоунхенджу в «Это – Spinal Tap!», только наоборот. Мы отправили ее обратно. Прикрепили записку: «Продайте это стоунам», и, мне кажется, им это удалось.

У Джо в глубине сцены стояли пузырьки с порошком и соломинками, и когда гасли огни, он подходил туда, как будто что-то проверял или менял гитару, и Келли вставлял соломинку ему в нос; а потом свет снова включался. Мы стали до такой степени зависимы, что просто насыпали дорожки поверх басовых усилителей на левой стороне сцены.

На всех наших турах мы всегда просили одну и ту же вещь – чтобы промоутер ставил в гримерку зеркало в полный рост, на сто восемьдесят пять сантиметров. Я приводил представителя местного промоутера в гримерку, и он говорил:

– Вот то самое большое зеркало, которое ты просил, Стивен.

– Зеркало-то я вижу, – отвечал я, – но где, блядь, лезвие в один метр?

Команда обычно усыпала сцену причудливыми, возбуждающими и странными предметами, чтобы удивить, развлечь и спровоцировать группу. Некоторое время они ставили на сцену масштабную модель звездолета «Энтерпрайз» и постоянно ее передвигали. В другом месте они разбрасывали по полу полароидные снимки обнаженных девушек, снятые прошлой ночью, а потом настал их pièce de résistance: искусственная вагина Ника Шпигеля.

Ник Шпигель был аэротехом, и мы часто над ним подшучивали, когда заставали его играющим с маленькой латексной вагиной. Келли решил купить ему модель покруче. Он пошел в порномагазин, подождал, пока останется там один, и указал на первоклассную искусственную вагину… реалистичную латексную штуку с полостью внутри, а снаружи – с парочкой пластиковых лобковых волос. Выглядело так, будто волосы взяли с пола парикмахерской и приклеили суперклеем. Но это было то что надо, поэтому Келли сказал:

– Можно посмотреть?

– Это все? – спросил продавец.

– Да, только заверните это.

И на выходе тот мужик говорит Келли:

– Приятного вечера, сэр!

А Келли отвечает:

– А это не для меня…

В отличие от других групп, в которых я играл, ребята из Aerosmith были готовы идти до конца. Мысль, что мы не добьемся успеха, никому даже в голову не приходила. Когда группа сомневается или думает, что у них есть другие варианты, говорит себе, что они могут стать бухгалтерами, риелторами, плотниками и так далее, – ее ждет неудача. И когда участники таких групп сдаются, то становятся ожесточенными. Школьными учителями или копами на хреновой наркоте.

Я думаю, что сейчас самое время обратиться к вопросу, имеющему большое политическое и социальное значение, а именно к неприятной правде об ЛСД (нет, о другом ЛСД)… также известном как Латентный сольный даунизм. Джимми Пейдж якобы придумал этот термин в не очень-то лестном отзыве о своем хриплом фронтмене. ЛСД – это замалчиваемый синдром, который в «Дебильном руководстве по психическим расстройствам» описывается так: «Вгрызающаяся в кости, выворачивающая селезенку ревность других членов рок-группы к солисту, выливающаяся в яростные богохульства и истерики со стороны вышеупомянутых членов всякий раз, когда изображение солиста появляется на обложках популярных журналов».

Если ты солист успешной группы, то зависть других просто зашкаливает. А мой язык без костей только усугубляет ситуацию. Я могу просто выйти и сказать такую хуйню, которую люди никогда не скажут сами, потому что их либо уволят, либо они не настолько мудаки, чтобы это сделать. Я точно известен тем, что не умею сдерживаться.

Ревность, враждебность… вокалист – это танцующий медведь, главная обезьянка, и иногда другим членам группы трудно с этим справиться. Они знают, что без фронтмена обойтись нельзя. Конечно, им было весело шутить на эту тему, но каждый раз, когда они показывали на меня пальцем, три пальца указывали на них обратно. Как говорит Ужасный Тед: «Пусть жарят зефир на пламени из моей задницы». Но только если поделятся со мной! Музыкальные вкусняшки… ректальный деликатес.

А как насчет НИ3? Так Том, Брэд и Джоуи назвали себя в статье Rolling Stone… гордые инициалы фразы «Наименее интересная тройка». Подожди-ка минутку. Возьмем, к примеру, Тома Хэмилтона. Три года назад у нас был тур, и однажды я такой:

– Том, прошло ебаных тридцать лет. Ты хоть раз говорил в микрофон?

Ответом мне было звучное… «никогда».

– Тебе не кажется, что пора уже нарушить это молчание? Выйди и скажи что-нибудь. Я тебя представлю. Скажи просто для галочки.

Он так и сделал. И я уж не говорю про тот вечер, когда я взял черный маркер, встал за Томом и обвел его ботинки, а когда он подошел к краю сцены, я сказал:

– Угадай, где ты стоял последние полчаса?

– Где? – спрашивает он.

– Там! – показываю я на пол.

Том, как и его легендарные предшественники, Билл Уаймен и Джон Энтсвил… так и не сдвинулся с места, как величественный натюрморт. Но зато он сдвинул тогда двадцать тысяч фанатов своим интро к Sweet E. А что он делает с басами в Hole in My Soul!

Я живу на хвосте кометы и должен признать, что знаю всем своим «я» во мне, своим сердцем в сердце, что не стоял бы ЗДЕСЬ, если бы не те, кто меня окружает. Они сами называли себя «НИ3», не я. Я же рискнул и стал мальчиком с плаката, магнитом для чужих страхов, сомнений и комплексов. Это все часть прекрасного утверждения, которое говорят обо мне все люди в моей жизни, но они – не я, и они не знают, где я был или что сделал, чтобы стать этой отвратительной, подлой, маниакальной фигурой, которую все так ненавидят.